Когда артист, музыкант, скульптор, художник или кто-то другой готовится к своему дебюту, он тратит на это огромное количество си и времени. На то, чтобы показать себя с лучшей стороны на первом же своем выступлении, играя главную роль, уходит порой очень много сил и времени. Первую песню всегда репетируют очень долго. Для этого нужно следить за голосовыми связками. Постепенно развивать их и выполнять самые различные упражнения для поддержания чистоты голоса. Именно к своему первому представлению и готовился Тайлер под чутким руководством своего верного друга Альберта Улама. Альберт стал его личным учителем для того, чтобы Тайлер смог научится играть на лучшей своей скрипке, на скрипке человеческих жизней.
– Убийца – это лишь скрипач, играющий симфонию смерти, – однажды сказал Альберт, когда Тайлер вновь попытался отказаться от их страшной затеи.
Осознание для Блэйка, что он должен будет убивать кого-то для достижения собственной цели, было совершенно немыслимым. Разве он мог стать убийцей? Мог стать хладнокровным киллером и взять в руки скрипку, преподнесенную ему Смертью?
Но эти сомнения овладевали им не дольше недели. Тайлер в один прекрасный момент понял, что он делал это не ради себя. Он делал это ради своей Карли. Ради своей любимой и единственной сестры, родственной души, которая никак не могла покинуть его. Ему пришлось усвоить урок: выживает лишь сильнейший и если не умрет кто-то другой, то может умереть его сестра, а за ней и ему было бы не так далеко. А уж свою жизнь Тайлер любил слишком сильно, чтобы расстаться с ней. А его жизнь зависела от жизни Карли. От бесконечной любви и заботы о ней. Без этого было никак нельзя. Он не представлял себя без этого. Как не представлял себе лучшую арию без хорошего голоса оперный певец или картину без красок – художник. Жизнь без смерти была невозможна так же. Ему нужно было убивать. Он чувствовал нарастающее желание убивать в течение этих шести месяцев. Убивать ради Карли. Ради того, кого он любил больше своей собственной жизни и, возможно, даже больше музыки.
Эти шесть месяцев превратились для Тайлера в бесконечную репетицию своей новой роли, в бесконечное сочинение новой композиции, к которой с каждой новой тренировкой, с каждым новым выстрелом в дерево прибавлялась новая нота.
Альберт как минимум по четыре раза на неделе ехал после работы с Тайлером на конечную остановку на окраине города G, а после этого оба они пешком шли к небольшому перелеску, что находился за городом. Тайлер никогда не бывал в лесу и не видел столько деревьев сразу, а потому его повергло в самый настоящий шок, что он мог наблюдать столь великолепную картину природы и красок. Лес был похож на рай. Деревья в лесу были самой различной высоты и самых причудливых форм, которые, увы, в городе встретить было невозможно. В G было все совершенно однообразно даже деревья, которые сажались вдоль улиц. Они все выстригались по определенному стандарту и общепринятой форме, никогда не было такого, чтобы они вырастали слишком высокими или слишком низкими.
А в лесу не было ни серых зданий, ни этих однообразных форм. Лес был чист и будто бы избавлен от этой ужасной маски серости. Он был полон великолепных звуков и пения птиц. Тайлер, приходя с Альбертом в лес, всегда просил дать ему пару минут на подготовку к тренировке, но вместо этого он слушал. Он слушал эту самую совершенную музыку природы. Песни, которые пели птицы, оказались лучшими ариями, какие он только слышал, а шелест листьев заменял ему даже самую лучшую симфонию оркестра. Это была музыка без лжи. Это была музыка, которую играл сам Всевидящий, сняв черствую маску похоти и серости. И эта музыка была душевной. Проникающей в самые глубокие закоулочки мозга. Это была музыка, в которую Тайлер влюбился. Он влюбился в нее с первой ноты и не хотел забывать их. И он пообещал, что когда-нибудь эти ноты сыграет сам. Он поклялся, что научится играть и писать композиции так же, как это делал лес. Как это делала сама жизнь, то безжалостно кипящая, то безвольно, словно пленница, застывавшая там.
Альберт выбирал для мишени стволы старых деревьев и иногда даже приколачивая к ним листы бумаги, на которых были нарисованы круги. Конечно же, Тайлер первое время стрелял либо мимо, либо и вовсе тут же падал в обморок от громогласного и режущего слух выстрела.
Но с каждой новой попыткой у Блэйка только больше просыпалось желание освоить этот сложный инструмент, а потому скоро он уже решительно брал в руки револьвер и стрелял, стрелял. Он стрелял без команды Альберта, пытаясь всем телом и всей душой проникнуться этой музыкой, не имеющей никакого постоянного ритма. Каждый выстрел для Блэйка был щелчком где-то в груди и каждый этот щелчок напоминал ему о его лучших симфониях и о той музыке леса, что затихала каждый раз, когда он начинал стрелять. Это была музыка смерти. Музыка, которую он просто обязан был научиться играть как профессионал. И он учился.
