Только теперь я заметил их. Сначала мне показалось, что передо мной жрецы солнца. Двое сражались спина к спине, обрушивая на подступающую армаду насекомых пламя и бурю. Они были похожи друг на друга. Но чувства говорили о том, что это адепты разных школ. Воздух разрывался от огненных сполохов и выбросов силы, наполняясь пеплом и золой. Смешиваясь с песком, гарь взмывала к небу, подхватываемая ураганом. Пара в балахонах куда-то пробивалась, то ускоряясь, то вновь останавливаясь, чтобы дать бой.
Ноги мягко обнял песок, и я почувствовал, что проваливаюсь, покидая границы сна. В голове мелькнула мысль о том, чтобы попытаться удержаться еще хоть на мгновение, но меня уже выбрасывало наружу.
Голова раскалывалась так, что я боялся пошевелиться. Боль – вот то первое, что встретило пробуждающееся сознание. Сознавая, что лучшее лекарство сейчас – это отвлечься, я осторожно приоткрыл глаза. Уже начало светать, и ночная мгла сменилась утренним туманом. Костер давно прогорел, а от вчерашней горы дров не осталось и следа. Я продолжил лежать, не шевелясь, лишь водя взглядом вокруг и приходя в сознание.
Надо сказать, что кошмар, который я видел этой ночью, приходил ко мне уже не в первый и не во второй раз. Видения искаженного, аляповатого, пугающего, ассиметричного мира всегда сопровождались пробуждением с ужасающей головной болью. Я неоднократно пытался анализировать происходящее и каждый раз приходил к одному и тому же выводу – кто-то насылал на меня эти грезы с определенной целью, будто пытаясь пробудить нечто во мне или в моей памяти. Но это еще не все. Головная боль являлась прямым следствием того, что кто-то уже другой ни в коем случае не собирался дать мне досмотреть этот сон, вламываясь в мое сознание, как таран, и вышвыривая меня на поверхность яви.
Понимая, что нет смысла страдать более, я осторожно поднялся и, отойдя от лагеря на десяток шагов, начал собирать тугие лопухи подорожников. Знахарские секреты, оставленной в прошлом деревни, пришлись как нельзя кстати. Отобрав пять листьев и предварительно смочив, я принялся наклеивать их себе на лоб и щеки. Когда все было готово, осталось только лечь на спину, опустив ладони на подорожники.
Я мог забрать чужую боль из раненого. Но мог вытянуть и свою собственную. Проходя через листья, она оставалась на растении, забирая его жизненную силу. Подействовало не сразу, а лишь когда подорожники высохли до желтизны. Когда я вернулся обратно, то заметил, что Люнсаль проснулся. Парень оказался и впрямь чувствителен к проявлениям силы. Сонно глядя на меня, он пробормотал что-то вроде «странный способ умываться» и, перевернувшись, снова засопел, кутаясь в плащ. До рассвета оставался еще час или около того, и я, не желая разбудить остальных, попытался задремать.
