– Она продолжила летать. Это было как раз по ней. На земле она долго не выдерживала. Ей было противно все, что тянуло вниз. Жила налегке. Она могла полететь в Нью-Йорк с одной ручной кладью. Запросто.
– Я всегда представляла ее себе красивой и стройной. У тебя нет с собой фото?
– Нет. Но да, она была очень привлекательна. Еда – это тоже было не про нее. Зато подруг море. Все стюардессы.
– А что говорила на этот счет ее мать?
– Конечно, ей это не нравилось. Профессия не для приличных девушек.
– И что, она была неприличной?
– Да уж оторвалась по полной. И с моим отцом она выдержала недолго. Бабушка никогда не могла ей этого простить, хотя и не любила моего отца. Она всегда говорила: «В жизни есть только одна большая любовь».
– Но ты ведь знала своего отца, не так ли?
– Да. Он был пилотом на
– Твоя бабушка вышла замуж?
– Нет.
– А у нее были мужчины?
– Про это мне ничего не известно.
Жоэль удивлена.
– Знаешь, говоря, что в жизни есть только одна большая любовь, она и в самом деле так считала.
– И это отразилось на твоей матери.
– Нет, мама умела радоваться.
– Я имею в виду, убежденность, что на мужчин надежды нет.
Я молчу. Под таким углом я на это еще не смотрела. Моя мать всегда хотела быть непохожей на свою мать. Но и действительно, если так посмотреть, у нее хотя и было много мужчин, но, по сути, – ни одного. Всегда, как только доходило до серьезного, она сбегала.
Дверь распахивается. К нам выходит Патрис.
– А, вот ты где. Тебя потеряли.
Его неожиданная вежливость забавляет Жоэль.
–
– Погода меня беспокоит.
Постояв в нерешительности, он поворачивается ко мне:
– Слушай, завтра, наверное, будет слишком ветрено. Мы пока не знаем. Если не будем нырять, то устроим небольшую экскурсию. Ты знаешь Фавиньяну?
– Остров? Нет.
– Это недалеко, и там очень красиво. Если хочешь, сплаваем туда на надувной лодке. На ней можно вплыть в пещеры. Там есть
– Только мы вдвоем?
– Мы и привидения. Но они не кусаются.
В его глазах я вижу озорной блеск прежнего шалопая. Меня разрывает на части. Бросаю уклончивое «может быть». Не подмигивающее «может быть», а вежливое «может быть», означающее «прости, нет». Патрис понимает мое послание и уходит обратно в ресторан. Я сержусь на себя за то, что не способна вылезть из своей скорлупы. Я рассудительная. Стойкая. Верная. Он – все наоборот. Сколько же еще во мне неживого, сколько дикого и безумного, о котором я ничего не знаю?
– В чем проблема? – спрашивает Жоэль с удивленной улыбкой.
– Не знаю. Патрис… у него в каждом порту по одной…
– И что? Маленькое приключение, почему бы нет.
– Я разучилась. У меня все еще такое чувство, будто я изменю Джанни. Ну не глупость ли?
– А ты ему хоть раз изменяла?
– Я? Никогда.
– А почему?
В ее голосе столько недоумения, будто она спрашивает:
– Это просто была бы не я.
– Кто это говорит, ты или твоя бабушка? – Она многозначительно улыбается.
– При чем здесь моя бабушка?
– Ну ты же только что рассказывала.
И тут до меня доходит. Что касается мужчин, я никогда не сравнивала себя с бабушкой, она отстояла от меня слишком далеко. А сравнивала с матерью. И всегда ставила себе целью все делать не так, как она. Не производить на свет дитя развода.
И раз у матери было множество, а по сути, ни одного мужчины, моим ответом на мантру бабушки стало раннее замужество. Я считала, что смогу возвести вокруг нас стену, построить крепкую, надежную крепость, и уж с нами ничего не случится. И он всегда будет со мной. И может, Джанни душила как раз эта крепость. Которую рано или поздно он должен был взорвать.
