Они спорили, не уступая друг другу. Мориц настаивал, что должен внести свою долю. В конце концов Альберт сдался, но только при условии, что за свою работу Мориц получит такую же плату, как и рабочий, которого Альберт завтра разыщет в порту. Мориц отказался. Его плата – это кров и стол.
– Хорошо, – сказал Альберт, – договоримся так: вы работаете за кров и стол, а когда наш дом будет готов, я дам вам денег на дорогу. Согласны?
– Я верну их вам, как только доберусь до дома. Честное слово.
Он протянул руку. Альберт, не соглашаясь, скрестил руки на груди, но Мими ткнула его. И они с Морицем пожали друг другу руки.
– Почему вы все это делаете? – спросил Мориц, смущенный великодушием Альберта. – Для немца?
– Вы ведь знаете книгу Моисееву? Она и в вашей Библии есть.
Мориц не понимал, к чему тот клонит.
– «Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской»[53]. Так говорил Господь.
Мориц молчал, взволнованный.
– Но… вы же не верите в Бога, разве не так?
– Научно не доказано, что наши праотцы когда-то побывали в Египте. Может, это всего лишь миф, – Альберт улыбнулся, – но это хороший миф.
Ясмина скептически наблюдала за ними, так и не произнеся ни слова. Да ведь ее мнения никто и не спрашивал.
Мими накрыла на стол. Печеные пирожки с яйцом, каперсами, тунцом и петрушкой.
– А вы знаете, что человек – единственный вид на планете, который делится пищей? – спросил Альберт, снова повеселев. – Ведь вы видели, как кошки или собаки грызутся за кусок мяса? Даже обезьяны – а они наши ближайшие родственники, хотя некоторые и отрицают это – не делятся друг с другом. Интересно, не правда ли?
Мими зажгла свечи – по одной на каждого члена семьи – и прочитала на иврите застольную молитву. Мориц молчал и думал о том, чье место за столом он сейчас занимал. Жив ли еще Виктор? У него нет права здесь сидеть. Его присутствие оправдывало лишь то, что он сделал, а не то, кем он был. За кров, пищу, постель он должен расплатиться работой. И за милость не быть выданным. В Альберте, а теперь и в Мими он не сомневался. Но как к нему относится Ясмина и что он должен сделать, чтобы она его не выдала, Мориц понять не мог. Она избегала его взгляда, а он ее. Никто не спрашивал его о том, что он делал в вермахте. Как и о том, женат ли он и кем был до войны. Мориц спросил себя почему. И ответил: это не отсутствие интереса к его персоне, а необходимость – чтобы не навредить их хрупкому соглашению, ибо очевидно, что здесь могут разверзнуться бездны.
Защищала его не история, которую с таким же успехом можно было и выдумать. Он вовсе не был героем и не питал особой симпатии к евреям. Но он никогда ни о ком не судил только исходя из религиозных убеждений или внешности. Мориц вообще не судил людей – его отношение к миру определялось любопытством, распространявшимся на все. У него не было чувства превосходства, с которым жили в то время очень многие. Уверенность, что ты лучше других, – откуда было ей взяться у него, деревенского мальчишки. Однажды он сумел вставить в разговоре за столом, что никого не убивал, что был кинооператором. Но семья Сарфати никак не отреагировала на эти слова, да и разве мог он их доказать – любой на его месте скрыл бы правду. Иногда посреди разговора семья переходила с итальянского на смесь еврейского и арабского, и Мориц предполагал, что речь идет о чем-то сугубо семейном, не касающемся его. И делал вид, что ничего не заметил.
Альберт рассказывал о бедственном положении в городе. Если евреи дышали теперь свободно, то итальянцы попали под прицел новых господ. Шли аресты, людей допрашивали, на них доносили. Все разом вдруг превратились в убежденных антифашистов. Муссолини? Да он преступник,
– Потерпи, – сказал Латиф. – Времена меняются быстрее, чем мы.
Но Ясмина догадывалась, что назад дороги для нее уже нет. Новые горничные все в той же форме, арабки и француженки, выполняли работу так же хорошо. И никто не вспоминал про голос Виктора, стоявшее в баре пианино молчало, зато патефон целыми днями крутил пластинки со свингом. Ясмина спросила у Латифа, не слышал ли он хоть какого-нибудь намека про Виктора, – может, тот кому-то звонил, дал понять, что жив. Но Латиф ничего не слышал – Виктор исчез. То ли он снова попался немцам, то ли перешел за линию фронта и там его схватили. Или же лежит где-то раненый?
