Кстати, о столовой. Через много лет, когда я открыл собственное производство в Москве, на заводе ВИЛС, и пришёл в столовую, то чуть не зарыдал. Запах был тот же самый. По точно такому же конвейеру ехали грязные подносы, на входе висел сваренный из проволоки силуэт лица девушки, у которой с кончиков волос почему-то свисали капли. У меня самого чуть из носа не брызнуло! Это была полная копия нашей столовой! Я понял, что достиг потолка своей карьеры, всё-таки стал начальником цеха… Потом уже я узнал, что ВИЛС был того же министерства, что и Агрегатный. Проектировали его в одном и том же институте.
За всё время работы в отделе случилось всего одно событие, оставшееся в моей памяти навсегда. Николай Фёдорович поручил мне какие-то бумаги подготовить и ему отдать. Ну, я там чего-то написал, сложил их вместе и скрепку на них надеваю. Тут в меня прилетел целый логарифм, как минимум.
– Не так скрепку надеваешь!
Эту интонацию – точь-в-точь! – я услышал, когда Борис Ельцин сказал из телевизора: «Не так сели!!! Степашин – первый зам!» Один в один!
Я, конечно, был в недоумении… Как ещё её, эту скрепку, можно надеть?!
– Дай сюда… – Николай Фёдорович нетерпеливо, что было ему не свойственно, взял в руки бумаги и скрепку и сказал: – Вот смотри, ты вот так надеваешь… Видишь, скрепочка подразогнулась и листочки ненадёжно скрепились. А надо вот как! Длинной стороной листочки подпираешь, а короткую туда, через неё просовываешь и подпружиниваешь! Хоп! Видишь, как держит? Вот так.
С тех пор каждый раз, когда я беру в руки скрепку, я вспоминаю Николая Фёдоровича, – мужика настоящего, крепкого, ответственного и доброго. Ещё я помню, что ножки его стула находились в небольших углублениях в полу. О чём он с гордостью говорил, что двадцать лет сидит на этом месте и уже пол проточил.
Когда все поняли, что бумажный зверь меня скоро удушит и у меня никаких сыновей не будет, добрые женщины сократили обед и в течение получаса разобрали все бумаги, а меня доблестно изгнали на территорию проверять сверхнормативные остатки, где среди куч никому не нужных проводов, кабелей, оплёток, ржавых станков и непонятных агрегатов я и дождался повторной повестки в армию.
Глава 3
В военкомате всё произошло быстро. Мне выдали предписание, проездные, ещё какую-то муру. Я пришёл домой, говорю:
– Мама, я уезжаю в армию.
К тому моменту мой студенческий брак, с таким усердием выхоженный, высиженный моей сокурсницей Таней у нас дома в моё отсутствие в ожидании меня и отполированный ложной беременностью, совершенно разладился. Моя тогдашняя жена крутила романы в своём проектном институте, я был в очередной раз безоговорочно влюблён в роскошную, продвинутую и начитанную сотрудницу Дома печати Лену. К моменту призыва у нас с Таней уже была дочь, умер папа… Вот я сейчас пишу – и понимаю, что даже одного из этих событий хватило бы для стресса на полжизни. Бедная моя мама, мы жили у неё… Никогда не забуду, как она собрала мне вещи и спросила:
– У тебя деньги есть?
– Пятьдесят рублей, – скромно ответил я.
Мама молча пошла в свою спальню, вышла и протянула мне коричневую купюру. Сто рублей. Мне стало ужасно стыдно. До сих пор помню то чувство: так стянуло душу, когда я увидел её абсолютную беззащитность. Похоронила мужа, за которым всегда жила, как «за МУЖЕМ». Их удивительная любовь стоит особняком в моей памяти. Очень редко я видел такое. Наверное, больше никогда. Сын уезжает неизвестно куда. Она остаётся с его женой, маленькой девочкой и приёмной дочерью шестнадцати лет. Мои родители забрали мою двоюродную сестру, когда ей было четырнадцать лет, из Костромы после трагедии с её родителями. И вот всё это на маме. Я, наверное, прямо сейчас бы заплакал, если бы мог… Тогда я поборол в себе жалость, будучи уверенным, что всё смогу в этой жизни, не потеряюсь. Стыдно…
Служить меня отправили недалече. В Приволжский ордена чего-то там военный округ. В город Куйбышев. Город оказался пыльным, замусоренным и совершенно без «Жигулёвского» пива. Настроение было не очень. Переться куда-то… В общем, не считая стройотряда, я надолго из дома ещё и не уезжал.
Штабом округа оказался комплекс зданий, посередине которых был… плац. Ну, как без него. Я не понимаю, кстати, на кой ляд до сих пор в армии есть строевая подготовка. Коробочкой на пушки ходить вроде бы не надо. Думаю, всё к одному сводится – шоб не пищали! Вот и дрючат молодых солдат и курсантов по принципу «нас дрючили – получай и ты».
Направили меня в отдел кадров. Там сидел абсолютно худой человек. Вернее, не худой. А плоский в узь. Мне захотелось заглянуть ему за спину: может, он в другой проекции шире. Начерталку-то я сдал!
– Ну, слушаю тебя.
– Вот, – я протянул ему предписание и военный билет.
– И куда я тебя должен девать? У меня вся штатка закрыта.
Были же времена!
– Домой, – говорю, – отпустите.
Он даже не ответил. Никак не среагировал.
– Садись, посиди.
Он взял в руки военный билет и внимательно начал его читать.
– Экономист – это что значит?
– Бухгалтер, – говорю я.
– А самолёт ты как чинить будешь?
