По-английски он говорил лучше меня. У него был отличный, отполированный акцент, как у настоящего британца, не то что у меня — помесь вайомингского и нью-йоркского пригородного. По сравнению с Сунджо я говорил как портовый грузчик.
— Так у тебя каникулы?
— Нет, — ответил Сунджо. — Когда папа погиб, у нас не хватило денег, чтобы оплатить интернат для всех троих. Обучение очень дорогое. Поэтому сестры остались в школе, а я приехал сюда работать, чтобы оплатить их обучение. Дело в том, что у девочек в Катманду нет будущего, если у них нет блестящего образования. Я бы сам с удовольствием вернулся в школу, но это крайне маловероятно. Сестрам куда важнее закончить школу, чем мне.
Сунджо было на вид столько же, сколько мне, и я задумался: какую же ему нужно найти работу, чтобы хватило на оплату обучения в частной школе?
Он глянул на часы с альтиметром, с которыми играл все время, пока мы обедали:
— Кстати, нам пора. Запа ждет нас в храме Индраяни. Я выключил газ и поставил тарелки в раковину в ванной.
— Ты знаешь, а ведь в отеле есть ресторан, — сказал Сунджо. — Я там ни разу сам не бывал, но говорят, кормят вкусно.
— Да, я там завтракал сегодня. Отлично кормят. Но я тут решил поготовить... ну, понимаешь... снаряжение, новехонькое...
Сунджо улыбнулся. Он явно понимал, о чем я.
В ХРАМ МЫ ПОЕХАЛИ на самом раздолбанном мотоцикле, какой мне случалось видеть за всю свою жизнь. Весь замотан скотчем, живого места нет.
Сунджо сумел завести его с шестой попытки, и, когда мотор наконец заработал, из выхлопной трубы вырвалось гигантское облако такого дыма, что я на миг подумал, что мотоцикл взорвался и с ним погиб мой новый друг. Дым рассеялся, и посреди облака стоял кашляющий и весь в слезах Сунджо. Мотоцикл в целом пережил операцию — мотор гудел, правда, под ним образовалась масляная лужа, в которой к тому же валялся болт.
— Когда едешь, — прокашлялся Сунджо, — все не так плохо, дым остается позади.
Я хотел было сбегать наверх за каской, но решил, что Сунджо раньше задохнется, поэтому просто вскочил в седло, и мы поехали.
Сунджо крикнул что-то вроде «только две пропасти, остро и зелено!». Наверное, он имел в виду «у мотоцикла только две скорости, быстро и медленно». Насчет того, что наш дым останется у нас за спиной, Сунджо оказался прав, мы им не дышали; другое дело, что мы дышали выхлопом тех, кто ехал перед нами. Следующие 20 минут я отчаянно жмурился — так дым жег глаза, — прячась у Сунджо за спиной, поэтому мало что увидел по дороге.
— Вот, мы приехали, — объявил Сунджо.
Я открыл глаза и вытер о штаны вспотевшие руки.
— Перед тем как войти в храм, нужно снять обувь.
Я снял ботинки и поставил их в ряд с другими; у порога скопилось с полсотни пар.
— Прошу прощения, — сказал Сунджо, — а что у тебя с лицом?
— Примерзло к небоскребу. Сунджо расхохотался:
— Шутишь...
— Да нет, скалолазная травма.
— Я так и подумал.
Он вошел в храм, а я за ним. Переступив порог, мы словно оказались в другом мире. На улице люди не разговаривали, а орали; здесь, напротив, все говорили еле слышным шепотом. По дороге мы трижды едва не врезались в корову; здесь же не было видно ни одной, не слышно ни гудения клаксонов, ни скрипа тормозов. В воздухе висел запах цветов и благовоний. Тут и там стояли на коленях верующие, кто-то крутил молитвенные колеса, кто-то зажигал масляные лампы. Вот это похоже на то, что я ожидал от города под магическим названием «Катманду», — тайное, странное, новое.
Сунджо подвел меня к скамье из тика, под сенью баньяна. Мы некоторое время сидели и смотрели, как мимо ходят одетые в оранжевые одежды монахи и еле слышно разговаривают и благословляют посетителей.
— А кто из них Запа? — шепотом спросил я.
— Его тут нет.
— А разве нам не надо попросить передать ему, что мы пришли?
Сунджо отрицательно покачал головой:
— Он появится, когда сочтет нужным.
Снова ждать, как в аэропорту. Но в этот раз я был не против, употребив время на размышления о том, как бы вежливо отказаться от обратной поездки в отель на двухколесной душегубке.
— А вот и он, — сказал Сунджо.
Я ожидал, что Запа окажется дряхлым стариком. Монах, подошедший к нам, и правда был немолод, но на дряхлость в нем не было и намека. Туго натянутая оранжевая кэса (так называется монашеское одеяние) рельефно показывала его накачанные бицепсы и икры.
От буддийского монаха ожидаешь какой-то духовной ауры, но от Запы веяло больше физической мощью. Он подошел к нам, сложил ладони и поклонился. Сунджо в ответ сделал то же самое, и я последовал его примеру.
Запа окинул меня взглядом, нахмурился, заметив рубцы на щеке и ухе.
— Скалолазная травма, — пояснил Сунджо.
Запа указал рукой на мои перебинтованные пальцы.
— Ногти потрескались, — объяснил я, начав немного нервничать. — Уже почти зажили.
— Вылитый Джош, — сказал Запа.
На самом деле я вылитая мама, но я не стал возражать.
— Как вы сюда добрались?
— На мотоцикле, — сказал Сунджо.
Запа изобразил на лице смесь отвращения и осуждения.
— Обратно поедете на такси, — сказал он и вынул из кармана пачку рупий не тоньше его собственного кулака.
