Пикассо и его женщины полностью

С детства Пикассо был очень вспыльчив, и его постоянно наказывали. В 14 лет он ушел из дома, чтобы учиться в Барселонской школе изящных искусств, а через два года уехал в Мадрид, где поступил в Королевскую академию изобразительных искусств. Отца Пикассо волновала только карьера сына. Именно по этой причине искусствовед Вернер Шпис констатирует:

«Его отношение ко всему, что касается детства, было явно двойственным, поскольку ему самому не дозволялось быть ребенком».

Таким образом, Пикассо рано стал взрослым, просто не успев побывать ребенком.

Его отец — дон Хосе Руис Бласко — был художником средней руки и не имел постоянного дохода. Биограф Пикассо Карлос Рохас рассказывает о нем следующее:

«Дон Хосе был подвержен приступам депрессии, впоследствии осложнившейся агорафобией[10], что заставляло его <…> подыскивать жилье неподалеку от работы, дабы оградить себя от отталкивающего зрелища кишащих людьми городских улиц».

А вот еще несколько описаний отца Пикассо:

«Совершенно измученный человек, вполне отдающий себе отчет в собственном бедственном положении, <…> молчаливое существо, <…> мог долгие часы проводить у окна, глядя на бесконечный дождь».

Согласимся, не самые жизнеутверждающие описания. Но даже не самый великий из художников рано понял, что его сын необыкновенно одарен, а посему дон Хосе начал весьма навязчиво «направлять» своего ребенка. В этом, кстати, он очень напоминает отца Моцарта, который тоже рано понял, что его сын гениален, и стал нещадно эксплуатировать ребенка, компенсируя этим свои нереализованные мечты.

Дон Хосе Руис Бласко ради карьеры сына даже сам отказался от занятий живописью. Карлос Рохас по этому поводу пишет:

«Добровольный отказ художника от живописи равнозначен самоослеплению. <…> В то же время, поскольку Пикассо всегда стремился воплотить себя в творчестве, он через всю жизнь пронес глубоко запрятанное чувство вины из-за того, что присвоил зрение ослепленного им отца».

Конечно же, «ослепление» здесь следует понимать в переносном смысле. То есть в том смысле, что отец принес себя в жертву, полностью отказавшись от самореализации в искусстве. Это и вызывало у Пикассо чувство вины. А отцу, со своей стороны, давало моральное право упрекать юного художника по поводу и без повода. Все тот же Карлос Рохас делает вывод:

«Похоже, Пикассо так никогда и не оправился от травмы, нанесенной ему отречением дона Хосе».

Может быть, именно поэтому, кстати, он и отказался от фамилии отца и стал использовать фамилию матери, которую звали донья Мария Пикассо Лопес.

Друг Пикассо Брассай как-то спросил у него, как получилось, что он стал подписывать свои работы материнской фамилией. И Пикассо ответил ему так: «К тому времени, когда я начал ставить ее под моими работами, мои друзья уже давно звали меня именно так. Эта фамилия казалась странной и звучала лучше, чем фамилия моего отца — Руис. Возможно, поэтому-то я ее и выбрал. Знаете, что привлекало меня? Без сомнения, двойное “с”, редко встречающееся в испанских фамилиях. Фамилия, полученная человеком при рождении, или та, которую он сам себе впоследствии выбрал, имеет огромное значение. Можете вы себе представить, чтобы я был Руис? Пабло Руис? Или Диего-Хосе Руис? Вы не представляете, сколько имен мне дали при крещении! А, кроме того, вы когда-нибудь обращали внимание на двойное “с” в фамилиях великих Матисса и Пуссена?»

А потом Пикассо спросил Дьюлу Халаса, почему он выбрал себе псевдоним Брассай. На это последовал ответ: «Так называется местечко в Трансильвании, откуда я родом. Но, возможно, и двойное “с” тоже как-то определило мой выбор».