ГАСТОН: Не скажу точно, но думаю, что это я ее убил
ФРЕДДИ: А что Пикассо говорил о моем кабачке?
СЮЗАНН: Говорил, что здесь собираются разные артисты, чтобы обсудить… дайте вспомнить…мала…мана…
ЭЙНШТЕЙН: Фесты? Манифесты?
ЖЕРМЕН: Кому кофе?
ГАСТОН
ЖЕРМЕН: Черный или с молоком?
ГАСТОН: Нет, не кофе, а манифест! Мне нужен хорошенький такой манифест. Будет славно проснуться и иметь основание получить свой утренний кофе, не так ли? Мне надо в туалет.
ЭЙНШТЕЙН: Пикассо говорил, что он работает над манифестом?
СЮЗАНН: Нет, нет. Он сказал, что ему это без надобности. Если он начнет сидеть над ним, он обессилеет до того, как закончит его писать. Ах, да, еще одно. Перед тем, как уйти, он подошел к окну, залез на подоконник и с быстротой молнии сгреб голубя. Затем начал говорить с ним, успокаивать его, и голубь уснул. Словно загипнотизированный. Тогда Пикассо высунул руку из окна и бросил голубя. Тот камнем полетел вниз, пролетел два этажа и, когда, казалось, разобьется о землю, перекувыркнулся и стал бить крыльями, как сумасшедший, и затем полетел, полетел прямо мимо нас, над домами, и скрылся в ночи. Тогда Пикассо повернулся ко мне и сказал: «Вот так и я». И ушел.
Можно еще чашечку?
ЖЕРМЕН: Конечно. Добавить еще кому-нибудь?
ФРЕДДИ: Кто-нибудь может сказать, сколько будет, если от 62 франков 33 сантимов отнять 37 франков 17 сантимов?
ЖЕРМЕН: Почему ты мне не доверяешь, Фредди?
ЭЙНШТЕЙН: 25 франков 16 сантимов.
ФРЕДДИ: Вы уверены?
ЭЙНШТЕЙН: 25 франков 16 сантимов.
ФРЕДДИ: Точно?
ЭЙНШТЕЙН: Абсолютно точно.
ФРЕДДИ: Слишком быстро вы это проделали.
ЭЙНШТЕЙН: Если вы думаете по-другому, я все равно ничего не могу изменить.
ФРЕДДИ: Я это завтра проверю.
ЭЙНШТЕЙН: Завтра будет тоже 25 франков 16 сантимов.
ФРЕДДИ: У меня есть дружок, он отменно считает, он завтра придет и проверит. Он считает все и везде.
ЭЙНШТЕЙН: Вы можете пригласить команду первоклассных математиков, но все равно будет 25 франков 16 сантимов.
ФРЕДДИ И: Хорошо, хорошо.
ЖЕРМЕН: Хватит, Фредди. Поверь ему.
ФРЕДДИ: Вы профессор?
ЭЙНШТЕЙН: Нет.
ФРЕДДИ: Чем занимаетесь?
ЭЙНШТЕЙН: Днем сижу в патентном бюро.
ФРЕДДИ: И что делаете?
ЭЙНШТЕЙН: Регистрирую заявки. Это действительно заявки. Коротенькие. О том, как получить что-то, чтобы сделать еще что-то быстрее.
ФРЕДДИ: А что вы делаете по ночам?
ЭЙНШТЕЙН: По ночам… Да, по ночам появляются звезды…
ЖЕРМЕН: На небе?
ЭЙНШТЕЙН: У меня в голове.
ЖЕРМЕН: А после того, как они из нее исчезают?
ЭЙНШТЕЙН: Я пишу об этом.
ФРЕДДИ: Уф-ф. И печатают?
ЭЙНШТЕЙН: Нет. Пока нет.
ФРЕДДИ: Что ж, не беда, все мы здесь писатели, не правда ли? Он — писатель, который не опубликовал ни строчки, а я — писатель, который ни строчки не написал
ЖЕРМЕН: Добро пожаловать к нам! Здесь много разных артистических натур: писатели, поэты, художники… О чем вы пишите?
ЭЙНШТЕЙН: Я…я…я…даже не могу объяснить.
ЖЕРМЕН: Попытайтесь. Простыми словами. Можете сказать о чем это одной фразой.
ЭЙНШТЕЙН: Обо всем.
ЖЕРМЕН: Как отношения между мужчинами и женщинами?
ЭЙНШТЕЙН: Больше.
ЖЕРМЕН: Как жизнь от рождения до смерти?
ЭЙНШТЕЙН: Еще больше.
ЖЕРМЕН: Как сражение наций и движение народов?
ЭЙНШТЕЙН: Больше.
ЖЕРМЕН: А, как земля и ее место в солнечной системе?
ЭЙНШТЕЙН: Уже горячо.
ЖЕРМЕН
ЭЙНШТЕЙН: Не останавливайтесь.
ЖЕРМЕН: Хорошо. Хорошо. Книга большая?
ЭЙНШТЕЙН: Страниц 70.
ЖЕРМЕН: Хм-м. Не толстая. Это хорошо. Может, удастся познакомить вас с кем-нибудь из наших друзей-издателей. Как она называется?
ЭЙНШТЕЙН: «Специальная теория относительности».
ФРЕДДИ: Понятно.
ГАСТОН: Судя по названию, она будет продаваться так же хорошо, как и «Критика чистого разума».
ЖЕРМЕН: Она забавная?
ЭЙНШТЕЙН
ЖЕРМЕН: Если она забавная, то она хорошо разойдется.
ЭЙНШТЕЙН: Она очень забавная.
ЖЕРМЕН: Ага! Она очень забавная.
ЭЙНШТЕЙН: Да, но это зависит от того, что вы подразумеваете под словом «забавная».
ЖЕРМЕН: Ну, она заставляет смеяться?
ЭЙНШТЕЙН: Нет.
ЖЕРМЕН: Улыбаться?
ЭЙНШТЕЙН: Рад бы сказать «да»…
ЖЕРМЕН: Так она не забавная.
ЭЙНШТЕЙН: Нет.
ЖЕРМЕН: Но вы только что сказали, что она забавная.
ЭЙНШТЕЙН: Хотел продать как можно больше экземпляров.
