— У них всегда была кухарка, — сказала Эмилия. — Это я могу тебе точно сказать. Готовить твоя бабка не умела совершенно. И нянька из деревни для детишек.
Из деревни девушки еще не испорченные приезжают.
Но город их быстро портит. Глядишь — раз, и нянька кавалера себе нашла. Но это понятно, кому охота чужому ребенку попу вытирать. Гораздо приятней своего завести, если уж на то пошло.
— А мужчины в доме были? Русские? — спросила Наташа.
— Бог с тобой, что за вопросы? — удивилась Эмилия. — Какие еще мужчины? Ну, приходили друзья Роланда Владимировича. Он ведь русский. Только друзья его все уже на том свете. Один вот доктор Гун остался.
— Доктор Гун? — хором воскликнули девушки. — Он что, русский?
— Он немец, но обрусевший. В Латвию он только после войны приехал, — сказала Эмилия. — Они с Роландом очень дружили. Доктор у них одно время часто бывал. А потом ему пришлось уехать. Я особо не спрашивала, но, по-моему, его посадили.
— За что?
— Тогда такие времена были, что не нужно было особой причины, чтобы человека посадить, — сказала Эмилия.
Эмилия немного помешала варево в своей кастрюле, а затем снова обернулась к Наташе.
— Во всяком случае, он единственный, кроме меня, кто может тебе про твою бабушку рассказать. Тебя ведь это интересует?
— Да, — кивнула ей Наташа. — А у вас есть его телефон?
— Конечно, там в холле, в телефонном справочнике посмотри. На первой странице должен быть номер, — сказала Эмилия. — Роланд Владимирович только доктору Гуну доверял свое здоровье. Очень уж опасался он молодых врачей. Считал, что им бы лишь все резать да на аппаратуре диагноз высчитывать.
— А что плохого в аппаратуре? — удивилась Инна. — Ультразвук там, томограф.
— Я и не говорю, что плохо. Но Роланду Владимировичу было не по нутру. Он вырос в те времена, когда врач ходил чуть ли не с деревянной трубочкой. А когда ты стар, то трудно менять свои привычки.
Наташа первой умчалась к справочнику. И уже дозвонилась до доктора, когда Инна подоспела к ней.
— Да, это очень важно, — взволнованно говорила в телефонную трубку Наташа, когда Инна встала рядом с ней. — Может быть, дело жизни и смерти.
Наташа повесила трубку и сказала:
— Он нас ждет. Прямо сейчас и поедем. Можно даже пешком.
— Не поздно? — усомнилась Инна. — Ужин сейчас будет.
— Доктор в пяти шагах живет, — не сдавалась Наташа. — Он мне объяснил, как до него быстрей дойти.
И сестры, поспешно надев на себя еще не просохшую обувь, вышли на улицу.
— Первым делом нужно раздобыть образец его почерка, — говорила Инна. — Письма любовные с собой захватила?
— Да, — кивнула Наташа. — А как мы его почерк раздобудем?
— На месте видно будет.
— А потом? Когда мы раздобудем его почерк?
— Там видно будет, — повторила Инна.
Доктор Гун уже поджидал сестер.
— Что случилось? — спросил он их, едва сестры сняли с себя одежду.
— У меня страшно болит живот, — внезапно согнувшись в три погибели, простонала Наташа. — Как вы думаете, меня тоже могли отравить?
— Ляг сюда, — быстро сказал ей доктор. , Наташа послушно прилегла на широкую тахту. Доктор профессиональными движениями помял ей живот.
— Здесь болит?
— Нет, — сказала Наташа. — Вот тут справа колет.
— Это ничего, — уже спокойней сказал доктор. — Ты просто переволновалась. У молодых девушек бывают от волнения боли в самых неожиданных частях тела. Завтра зайдешь в аптеку и купишь лекарство.
Оно тебе поможет. Я тебе запишу его название. А то еще перепутаешь.
— Выпишите лучше рецепт, — попросила Наташа. — А то вдруг не дадут.
— Дадут, но если тебе будет так спокойней…
Доктор присел к столу и набросал несколько слов на листке.
— Вот, — протянул он рецепт Наташе.
Сестры впились глазами в строчки. Почерк был похож. Даже очень похож. Сестры еще немного помолчали над рецептом. Сомнений не было, бабушкин любовник, отец Алексея и доктор Гун — одно лицо.
Инна, переглянувшись с Наташей, брякнула:
— Доктор, нам про вас все известно.
— В чем дело? — густо покраснел доктор. — Что вам известно?
— Насчет амурных отношений с женой вашего друга, — сказала Инна.
Доктор глупо захихикал и опустился на тахту, с которой только что поднялась Наташа. Руки у него тряслись.
— Ничего не понимаю, — наконец сказал он, закончив истерично хихикать. — Что вы себе позволяете? И в чем конкретно вы меня обвиняете?
— Не знаю, — откровенно сказала Наташа. — Просто мы нашли ваши письма к моей бабушке. Ну, и ее к вам тоже.
— Не может быть, — побледнел доктор. — Неужели она их сохранила? Господи, как была дурой, так дурой и осталась. Она должна была их сжечь!
— Сжечь? — удивились сестры.
— Конечно, а для чего, вы думаете, я отдал ей ее письма? Она сама меня об этом просила. Хотела сжечь.
Но почему-то не сожгла. Как вы думаете, это свидетельствует о том, что она и в самом деле меня любила?
Сестры недоуменно покачали головами.
— Мы ведь не знаем, как это у вас с моей бабушкой все случилось, — дипломатично сказала Наташа. — Поэтому и судить не можем. Расскажите все с самого начала.
