Гости чин чином поклонились хозяину, выпили по чарке и, не дожидаясь вторичного приглашения, хватили по другой, хлебнули по третьей – глядь-поглядь, ан в штофе хоть прогуливайся – ни капельки! «Ай да питухи! – подумал батюшка. – Ну!!! нечего сказать, молодцы! Да и рожи-то у них какие!» В самом деле, нельзя было назвать этих нечаянных гостей красавцами. У одного казака голова была больше туловища; у другого толстое брюхо почти волочилось по земле; у третьего глаза были зеленые, а нос крючком, как у филина, и у всех волосы рыжие, а щеки – как раскаленные кирпичи, когда их обжигают на заводе. Но всех курьезнее показался ему приказный в долгополом сюртуке: такой исковерканной и срамной рожи он сродясь не видывал! Его лысая и круглая, как бильярдный шар, голова втиснута была промежду двух узких плеч, из которых одно было выше другого; широкий подбородок, как набитый пухом ошейник, обхватывал нижнюю часть его лица; давно небритая борода торчала щетиною вокруг синеватых губ, которые чуть-чуть не сходились на затылке; толстый, вздернутый кверху нос был так красен, что в потемках можно было принять его за головню; а маленькие прищуренные глаза вертелись и сверкали, как глаза дикой кошки, когда она подкрадывается ночью к какому-нибудь зверьку или к сонной пташечке. Он беспрестанно ухмылялся. «Но эта улыбка, – говаривал не раз покойный мой батюшка, – ни дать ни взять походила на то, как собака оскаливает зубы, когда увидит чужого или захочет у другой собаки отнять кость».
Вот как гости, опорожнив штоф запеканки, остались без дела, то батюшка, желая занять их чем-нибудь до ужина, начал с ними разговаривать.
– Ну что, приятели, – спросил он казаков, – что у вас на Дону поделывается?
– Да ничего! – отвечал казак с толстым брюхом, – все по-прежнему: пьем, гуляем, веселимся, песенки попеваем…
– Попевайте, любезные, – продолжал батюшка, – попевайте, только Бога не забывайте!
Казаки захохотали, а приказный оскалил зубы, как голодный волк, и сказал:
– Что об этом говорить, сударь! Ведь это круговая порука: мы его не помним, так пускай и он нас забудет; было бы винцо да денежки, а все остальное трын-трава!
Батюшка нахмурился: он любил пожить, попить, пображничать, но был человек благочестивый и Бога помнил. Помолчав несколько времени, батюшка спросил подьячего, из какого он суда.
– Из уголовной палаты, сударь, – отвечал с низким поклоном приказный.
– Ну что поделывает ваш председатель? – продолжал батюшка.
А надобно вам сказать, господа, что этот председатель уголовной палаты был сущий разбойник.
– Что поделывает? – продолжал приказный. – Да то же, что и прежде, сударь, служит верой и правдою…
– Да-да! Верой и правдою! – подхватили в один голос все казаки.
– А разве вы его знаете? – спросил батюшка.
– Как же! – отвечал казак с совиным носом, – мы все его приятели и ждем не дождемся радости, когда его высокородие к нам в гости пожалует.
– Да разве он хотел у вас побывать?
– И не хочет, да будет, – прервал казак с большой головою. – Не так ли, товарищи?
Все гости опять засмеялись, а подьячий, прищурив свои кошачьи глаза, прибавил с лукавой усмешкой:
– Конечно, приехать-то приедет, а нечего сказать, тяжел на подъем! Месяц тому назад совсем было уж в повозку садился, да раздумал.
– Как так? – вскричал батюшка. – Да месяц тому назад он при смерти был болен.
– Вот то-то и есть, сударь! По этому-то самому резонту он было совсем и собрался в дорогу.
– А, понимаю! – прервал батюшка. – Верно, доктора советовали ему ехать туда, где потеплее?
– Разумеется! – подхватили с громким хохотом казаки, – ведь у нас за теплом дело не станет: грейся сколько хочешь.
