Мгла окуривала туалет как живой дым. Особенно много ее было в грязноватом зеркале. Из-за освещения казалось, что амальгама выдувается парусом внутрь туалета.
Антон навалился на дверное полотно.
— Эй! Тут люди! Вы меня заперли!..
Дверь не поддавалась. Антон стукнул кулаком. Будто реагируя на удар, в одной из кабинок с рыком спустилась вода. Бачок засопел по-звериному.
Антон оторвался от двери.
Из кабинки никто не вышел. Затих заново наполнившийся бачок. Электрические трубки зажужжали мухами. Мигнули: свет-тьма-свет. Антон ослабил ворот рубашки — вдруг дышать стало тяжело. В висках ломило от наскакивающей темноты и флуоресцентных спазмов.
«Она там, — шепнул голосок в голове. — Пиковая Дама с ржавыми портняжными ножницами».
Дверь второй кабинки распахнулась. Антон отпрянул.
Мужчина в халате окинул его озадаченным взором.
— Вы в порядке?
— Д-да.
— А по вам не скажешь. — Мужчина сгорбился над раковиной.
— Замок… заклинило и…
Мужчина — медик — отряхнулся.
— Позвольте.
Он протянул руку. Антон моргал осоловело.
— Позвольте-позвольте. Я врач.
Влажные пальцы окольцевали запястье.
— А что это у вас с пульсом, дорогой мой?
— Ничего, — буркнул Антон.
— Ничего? У вас сердечко через горло не выпрыгнет?
— Я был в крематории. — Антон поправил рукав. — Не привык к смертям.
— Парнишку хороните? — Врач вынул из кармана расческу, глядя в зеркало, разделил волосы на пробор. — Вы родственник?
— Нет. Сосед.
— Семнадцать лет. — Доктор поцокал языком. Толкнул дверь с силой — и она открылась. Антон вышел за освободителем в сумрачный коридор. — Миокарда. Вот такой рубец, — врач показал палец. — Бедолага.
— Что это значит? — поинтересовался Антон.
— А то и значит. Врожденный порок.
— То есть ничего необычного?
Доктор остановился. Вскинул кустистые брови:
— В каком смысле — «необычного»?
— Да я так… мало ли…
Антон выругал себя. Что он ждал услышать? Что из сердца мальчишки извлекли ножницы? Все-таки заразной была дурь Чижика-Пыжика и лисички-сестрички Екатерины Батьковны.
Между Антоном и медиком прошла санитарка, поздоровалась:
— Добрый день, Михаил Иванович.
— И вам, и вам, — задумчиво пробормотал доктор. Санитарка поцокала каблучками к аптеке. — Как вас, дорогой мой?..
— Антон…
— Антон, на пару слов.
Рабочий стол Михаила Ивановича был завален бумагами. Доктор порылся в ящике, вынул стопку документов, полистал. Прищурился заговорщически.
— Я для отчетности фотографии делаю. Вы не из брезгливых?
— Нет…
Заинтригованный, Антон взял предложенный снимок. Через минуту он спросил тихо:
— Это фотошоп?
На фотографии было тело: от пояса до кадыка. Край кадра обрезал голову, а грудную клетку разрезал шрам. Матвея выпотрошили на металлическом столе и заново зашили. В свете ламп тело отливало голубизной.
— Я думал, брак, — сказал доктор негромко.
Поверх снимка проступало Лицо. Как на рентгене: костистые скулы, запавшие глаза. Сквозь глазницу просвечивал белый сосок мертвеца. Будто зрачок с бельмом.
В помещении стало жарко. Муха ползала по окну: то ли внутри кабинета, то ли между стеклами, не разобрать. В зеркале над столом отражался помрачневший доктор.
— Я переснял.
Второе фото легло в руку Антону. Царапнуло уголком рану.
Лицо уменьшилось, но не пропало. Оно парило над трупом. Черные глаза, острый подбородок. Вместо рта — пролегающий вдоль грудины Матвея шрам. От того, насколько похоже лицо на рисунок в Анином блокноте, волосы вздыбились.
Доктор жаждал ответов.
Что ему сказать? Детвора баловалась и вызвала из зазеркалья нехорошую женщину? Антон не верил в призраков…
Или верил? Глядя на фотографию — верил.
— Вы сказали «необычное». По-моему, достаточно необычно.
Антон промычал нечленораздельно. Опустил на стол снимок.
— Что вы знаете? — допытывался Михаил Иванович.
— Ничего…
— Так я и думал. — Доктор глянул в зеркало, поправил челку. — В гостях у сказки, — хмыкнул он.
Во дворе скрипели качели, катая по кругу компанию невидимок. Ветер, как заботливый родитель, подталкивал люльки. Звук несмазанных петель отдавался болью в зубы.
Антон мазнул взором по долгострою. В глубине промозглой конструкции кто-то гулял. Тени балок скрадывали фигуру. Другой гуляка расхаживал за покосившимся рифленым забором, чавкал грязью.
На улице же не было ни души. После столпотворения в крематории безлюдный микрорайон навевал мысли о пустыне. Здесь всегда было тоскливо — говорил же Антон жене, оттащив от риелтора: «Это медвежий угол! Тмутаракань! Давай другие варианты посмотрим». А она убеждала: «Год-другой — все здания возведут, разобьют парк, супермаркет откроют». Парк и супермаркет так и оставались картинками на оптимистическом рекламном щите. Ветер прошивал насквозь каркасы высоток. Птицы свили гнезда в несостоявшихся детских, в спальнях и туалетах. Вдали ощетинился кронами сосновый лес.
Антону захотелось покурить — впервые за три года. Он закинулся мятной пластинкой, вошел в подъезд. Лифт пыхтел, увозя вверх Марину и Аню, а с ними — Анину подружку.
