Вероника запела. Страшная колыбельная хлестнула по ушам. Жижа, густая и темная, будто мазут, водопадом низвергалась из медного гроба.
Катя выбежала в коридор… картинка сменилась. Туннель растворился за чередой вспышек: теперь Катя парила над землей, легче пушинки. Она почти обрадовалась, что покинула зловещий лабиринт, но увидела внизу дом, который показался мрачнее, хуже любого крематория. Одинокий особняк, закопченный, неприветливый… толпа у порога. Факелы… бородатые мужчины пошатываются от гнева и выпитого спиртного. Возле них — четверка вороных лошадей, и женщина распята на траве — конечности перемотаны пеньковыми веревками, растянуты буквой «икс». Она кричит. Лицо — сплошной кровоподтек. Глаза заплыли, во рту не хватает зубов, а волосы обриты грубо. Кто и за что так поступил с ней?
Мужчины потрясают палками, вилами и косами. Катя видит все до малейших деталей, она опустилась ниже и висит в воздухе прямо над пленницей. Она догадывается, что произойдет, когда лошади рванут с места. Веревки змеятся, распутываются… Животные идут на юг, на восток, на север и запад, фыркают, машут хвостами…
Женщина разлепила красные веки и вперилась в Катю сверкающими зрачками.
Автобус тряхнуло — Катя проснулась, панически забилась на сиденье.
— Тебе помочь? — спросил, оборачиваясь, попутчик, подвыпивший и раздобревший от пива.
— Себе помогите, — буркнула Катя, забираясь на кресло с ногами, прижимая колени к груди.
— Лечи нервы, — посоветовал парень.
Катя потерла глаза, жалея, что подробности сновидений нельзя убирать из памяти по щелчку. Автобус катил мимо рощи, но между ней и березами, между ней и моросью, между ней и материальным миром зависло отражение в стекле.
Катя задернула шторку.
— Кто просил остановить на Куйбышево? — крикнул водитель.
— Спасибо. — Катя просеменила через салон под насмешливым взглядом пьяного паренька.
Двери отворились, зашипев, и Катя спрыгнула в грязь. Поправила рюкзак и зашагала по бездорожью к дачному поселку.
Лола щебетала так громко, что Антон опасался, как бы она не взорвалась от внутреннего давления, не разлетелась перьями по клетке. Свет загорелся вновь — перебои с электричеством были нормой для кооператива. Оно пропадало в самые важные моменты, например, когда Антон добирался до босса в особенно увлекательной компьютерной игре.
Что не было нормой, так это поведение канарейки и звуки, исходящие из стен.
— Это песня, — прошептала Марина, цепляясь за бывшего мужа.
— Это ее колыбельная, — сказал вспотевший Смирнов. Он продолжал шарить объективом по комнате, будто хотел запечатлеть постоянно перемещающиеся тени. Снять на камеру невозможное существование шуршащих незримых гостей. Лампочки потрескивали, люстра качалась, и Антон не заметил, чтобы кто-то толкнул ее. Впрочем, в неразберихе…
Антон обнял Марину. Ветер швырял в окна сор и горсти воды. Несчастная Лола билась о прутья и, похоже, могла не пережить эту ночь. В зеркале клубилась мгла, окутывала предметы и людей.
— Закрой его! — потребовала Марина.
Антон двинулся через комнату, но Смирнов преградил путь. Сейчас он напоминал религиозного фанатика: на лице был написан экстаз, а глаза вылезали из орбит.
«Да он же сумасшедший, — подумал Антон, пятясь. — Он свихнулся, похоронив сына, и ничем не сможет нам помочь».
— Не так быстро, — странным мурчащим голосом сказал Смирнов. — Пусть она покажется. Пусть она выйдет!
Свет заморгал, и всякий раз тени становились больше и ближе, а рев ветра сильнее. Колыбельная оплетала разум болотным испарением и внушала чуждые мысли. Она была…
Она была…
Была…
Колыбельная была…
…Антон не мог подобрать сравнение. Он знал лишь — невесть откуда, — что колыбельная существовала задолго до Анны Верберовой, до христианства, до царей и цариц. Она сложилась сама собой столетия назад из шороха крон на ветру, и вскрика умирающей птицы, и скрежетания зубов в могиле, а мертвецы передавали ее мертвецам: из уст в уста.
— Ах вот оно как, — похмыкал Смирнов.
Пение и скрип заглушали щебет канарейки.
— Не волнуйся, Лола, спокойно.
