Под волосами засвербела рана. Вспотела забинтованная рука. Врач сказал, они с братом родились в рубашке. Оля отделалась рассеченным скальпом и вывихом, брат вовсе не пострадал. Словно мама взяла весь удар на себя, нейтрализовала остальной вред.
Зажужжал механизм — и гроб стал под духовую музыку проваливаться в образовавшуюся выемку. Платформа увозила его вниз. Железные створки сомкнулись.
— Прощай, Танюша, — сказал кто-то.
Оля повернулась к брату, но место справа опустело.
Артем спускался по ступенькам под моргающей лампочкой. Уходил в недра здания, за проводником — полосатой кошкой. Притворяться надоело. Лучше уж получить от мамы знатную трепку, чем торчать в унылой шушукающейся толпе. К тому же он проголодался, а больничная еда была пресной и противной. Булочки с котлетами, фу! Когда мама вернется, он затребует бисквитный торт. Два бисквитных торта! И пиццу…
Ступеньки привели в просторную комнату с мощными зарешеченными лампами. Здесь пахло лекарствами, машинным маслом и хлоркой. Гудел механизм, и что-то заставило Артема затаиться у подножия лестницы. Кошка прошлась вальяжно к единственному обитателю подвала: худому старику во фланелевой рубашке. Старик ругнулся на животину. Он был лысым, мясистый нос — картошкой. В кулаке — крюк, который совсем не понравился Артему. Вспомнилась страшилка про маньяка с крюком вместо руки, которую старший брат Димки Малахова рассказывал оцепеневшим детям.
Старик не видел Артема. Помогая себе крюком, он вытащил из ниши гроб — точную копию того, что стоял на постаменте. Ловко затянул на погрузчик.
«Это тот же самый гроб, — догадался мальчик. — Его спустили сверху».
Старик встал на подножку погрузчика, и транспорт лихо покатил в арочный проем.
«Гроб на колесиках», — подумал Артем, кидаясь за стариком.
Кошка вылизывала на полу лапку.
Артем очутился в туннеле с голыми бетонными стенами и волглым потолком. Потрескивали флуоресцентные трубки. Безобразная тень старика волочилась по бетону. Он ехал на погрузчике, будто на передвижном гробу уезжал во чрево крематория.
«Настоящее подземелье! — удивился Артем. — Как во „Властелине колец“!»
Он семенил за стариком, думая о сестре, что она, наверное, ищет его. Ничего, пускай ищет. Будет знать, как разыгрывать с расфуфыренными тетками глупый спектакль про погибшую маму.
Туннель сделал виток, и запыхавшийся Артем подкрался к входу в большое, гудящее как пчелиный улей помещение, похожее на цех. Там были печи — в печах трепетало пламя.
«Вот где они кремируют трупы», — осенило Артема.
Любопытство впихнуло за порог: он встал у стены, наблюдая с открытым ртом. Погрузчик приподнялся на суставчатых крестовинах вровень с конвейером. Старик деловито подцепил гроб крюком и закинул на бегущую ленту.
Артем различил щиток с кнопками, надписи: «Крематора», «Питание включено», «Стоп» и «Старт», «Плотность дыма» и «Отсос».
«Стоп… — подумал он, завороженно подходя к старику. — Погодите, стоп!»
На электронном табло мигали цифры, колыхалась стрелка, как на спидометре «ауди». Мамину машину было немного жаль, но у мамы хорошая работа — она купит новую…
Гроб горел в кирпичном жерле. Огонь шелестя поедал обшивку, и дерево занималось вертлявыми оранжевыми языками.
«Мама», — засветилось на панели в голове Артема.
Он понял.
Он закричал:
— Стойте! Там моя мама внутри!
Слезы хлынули потоком.
— Ты кто? — всполошился старик. — Малыш, тебе нельзя тут быть!
— Мама, мама, мама, — повторял Артем.
— Сыночек… — донеслось из печи. Тихий, еле слышный шепот.
— Я тут!
— Артем, помоги…
— Я сейчас, сейчас!
Старик обхватил Артема мозолистой ладонью.
— Хорош, пацан, прекрати!
Артем брыкался, царапался и визжал.
Словно отвечая на крик, крышка гроба откинулась — и мама выпрямилась в жарком жерле.
— Артем! Спаси меня!
Ее волосы пылали, лицо пузырилось, как яичница на сковородке. Кожа трескалась, и прозрачная жидкость стекала, быстро испаряясь и шипя. Мама выпростала к Артему обуглившиеся дымящиеся руки.
— Сын!!!
Артем проснулся, хватая ртом воздух. Видя внутри головы то, что было на самом деле: туннель, старика с крюком и печь, в которую забросили гроб. А еще то, чего не было, что явилось во сне: воскресшую на мгновения маму, ее закипающие глаза и чернеющие губы.
Конец сентября обозначился паскудными дождями. Капли стучали по подоконнику. Оплакивали жизнь Красновых.
Пока Оля впускала гостя, гренки сгорели. Кухарка из нее была отвратительная. При мысли о маминой стряпне, оладушках, бисквитах и яблочных запеканках, в горле запершило. Она старалась не плакать при брате, запиралась в ванной и включала воду.
Ей, взрослой, семнадцатилетней, было тяжело до безумия — что говорить про второклашку?
Во сне Артем стонал и причитал. Он похудел за две недели, отказывался от еды. Впрочем, с кулинарными талантами Оли его можно было понять…
Когда мама спрашивала маленького Темку, хочет ли он есть, Тема переадресовывал вопрос обратно, пищал:
— А ты хосес есть?
Мама уже ничего не хотела. Превратилась в пепел…
И Оле пора подумать о своей судьбе. О брате позаботится его жлоб-папаша.
