У нас была огромная кухня — ленинградские коммунальные кухни. Высокое дореволюционное окно. И вот, поглядывая просто так в это окно, я вдруг увидела, как снаружи, на стыке улицы с переулком, на моего отца наезжает грузовик. Отец уверенно пересекал перекресток. Наискосок, по диагонали. Допустим, он не видел грузовика, но как он мог не слышать его? Рамы в окне были законопачены на зиму, в России на зиму законопачивают рамы — если он не слышал рева грузовика, то тем более не мог услышать моего крика. Хотя в последний миг мне все-таки показалось, что он видит грузовик — видит, но не желает свернуть. Не желает уступить. Высокий, крепкий мужчина. Мой отец. Такой еще молодой. Четыре года войны, и какой войны! Сколько пуль небось просвистело рядом, сколько гранат разорвалось, сколько упало снарядов, и он, несмотря на это все, остался жив, цел и невредим, а этому грузовику позволил себя убить. Соседки долго потом обсуждали эту несуразность. Они тоже видели — многие видели: коммунальная квартира, пятнадцать комнаток, многие от нечего делать глядят в окно… Да, необыкновенный был человек. И имя как у Есенина…
— Пожалуйста, две кружки пива! — прошу я.
— Ну, две — это уж слишком!.. — скромничает он.
— Не слишком — учитывая, что нас двое.
— Извините, не обратил внимания! Не врубился, что вы тоже употребляете. А как на это отреагирует Армия спасения? И главное, что скажет моя законная Павлятина? Ваша приятельница, между прочим. Необходимо считаться.
— А разве мы нарушаем ее интересы?
— Это с какой стороны взглянуть. Вообще-то, конечно: птички, фиалки, воробушки — сплошная невинность… — Он обводит окрестности широким щедрым жестом.
Я замечаю: правда, чудесно вокруг, великолепно — весна, цветение, птичьи трели.
— Плюс, я полагаю, — продолжает он, — имеется какая-нибудь достойная причина для нашего свидания. Пивко — это так, для антуражу. А истинная цель… Обсудим какую-нибудь общественно важную проблему, верно?
— Я не знаю, — признаюсь я. — Весна. Уже весна. Как-то неожиданно… А где же зима? Приятно, но вместе с тем, знаете, такое ощущение, как будто у тебя что-то украли. Несколько месяцев жизни… Только что было Рождество, и вдруг — весна. Я мечтала поехать на север, поглядеть северное сияние…
— Северное сияние, — мрачнеет он. — Случалось. Даже описывали. Торжество бушующих красок… Бушующее торжество… Нет, торжество леденящих душу красок… Не так: красочное торжество пляшущих ледяных… Не доводилось, уважаемая, выпускать стенгазету?
— А как же! В школе. Не то в третьем, не то в четвертом классе. Вместе с Ирочкой Грошевой.
— В четвертом — это не считается, — постановляет он. — Я имею в виду стенгазету «Северное сияние». В Воркуте. Знаете что? Вы будете Снежная королева, а я Кай. Сложу для вас слово «вечность». Из ледяных кристаллов. И помещу в стенгазете.
— Кай?
В самом деле, почему Паулина вечно называет его по фамилии? Должно же у человека быть имя — одной фамилии недостаточно! Даже такой затейливой.
— Вас зовут Кай?
— Угадали: Кай, но вразбивку. Требуется проставить недостающие буквы.
— Константин? Кирилл? Кай Юлий Цезарь?
— Не то, не то…
— Касьян? Климентий? Клементин?
— Сударыня — воображение!
— Каллиопий! Нет? Куприян?
— Близко, но не то. Не важно.
— Я буду называть вас Каравай. Чудесное имя. Оригинальное, свежее, душистое. И очень вам подходит.
— Как вам угодно. Действительно, Каравай — неплохо… Каравай-Каравай, кого хочешь выбирай! А как же все-таки насчет вечности?
— Только не из ледяных кристаллов! Сложите мне вечность из полевых цветов. Из красных маков…
— Не получится. Быстро вянут. Ледышки понадежнее.
— Но откуда же теперь ледышки? — весна…
— Вам показалось. Оглянитесь вокруг себя, и вы увидите, что в этом мире везде одна сплошная полярная ночь. Никакого просвета. США, Италия, Австрия и даже Австралия — весь этот так называемый свободный мир — гнусная насмешка! Непробудная полярная ночь!
— Тогда зачем же…
— Извиняюсь, советница, я тут ни при чем, это вы зазвали меня на кружку пива.
— Я?
— Вот именно! Утверждали, что в каждой бочке содержится баррель отличнейшего пива!
Я смотрю на бочки — я утверждала? Я и не думала ни про какие бочки. Ни про какое пиво. Действительно, громадные бочки — настоящие цистерны, бетономешалки! Составлены башней. Где мы — в остроге, в крепости? В осаде? В обороне?
— И ввели меня в заблуждение! — обижается он. — Как выяснилось, в них вовсе не пиво! В них, напротив, нечто совершенно сухое. Первосортный сухой порох! Мы с вами, сударыня, сидим на пороховой бочке. Я бы даже сказал — на груде пороховых бочек!
— Береги-и-ись!.. — просвистывает рядом протяжно.
Откуда-то сверху летит факел, а может, ракета. Я зажмуриваюсь, пытаюсь укрыться от взрыва — и просыпаюсь.
