Телеграмму принесли утром, в тот ранний час, когда лейтенант Пушкарев, проснувшись, смотрел в окно. После затяжных, нудных дождей погода установилась. Солнце сияло вовсю, сноп острых теплых лучей пронзил кроны молодых тополей, весело ворвался в холостяцкую гостиницу, и Пушкарев, читая телеграмму, смешно, по-детски щурил глаза. Комната впервые показалась ему тесной. Куда ни пойдет, непременно на что-то наткнется, потому что взгляд его то и дело обращался к почтовому бланку с цветущими розами. Из-за этих сочно-алых цветов гимнастику сделал кое-как, к гантелям даже не прикоснулся, а когда брился, больше косил глаза на телеграмму, нежели в зеркало, из-за чего даже порезался.
На бланке была наклеена всего одна строка: «Алеша встречай воскресенье Марина». Кому-то может показаться несвязным, даже непонятным этот телеграфный набор слов, но Пушкарев сердцем принял его, он знал, как значительна для него была эта единственная фраза. Пусть без точек и запятых, все равно он мысленно представлял одни только восклицательные знаки.
Вот когда бы ему мотоцикл пригодился. Не машина — реактивный снаряд. Жаль, что продал. Командир звена капитан Орлов настоял. Правда, он не так-то уж очень и настаивал. Это Широбоков масла в огонь подлил: «Не доверяй детям спички, а летчику мотоцикл». И заладил, заладил… А слова эти оказались липучими, как репейник. Будто ветром разнесло их по гарнизону. Ну если бы он где их услышал, а то ведь сам выдумал! Пушкарев не сомневался в этом, потому что ведущий его друга, Витальки Костикова, мастер на такие штучки. Какое умильное лицо было у Широбокова, когда командир звена убеждал Пушкарева:
— Куда это годится? Летчик за рулем мотоцикла! Ты же не чувствуешь скорости. Ее тебе, как воздуха, не хватает. А здесь не бескрайние небеса, а грешные земные дороги. Стукнешься обо что-нибудь — и прощай авиация. Запомни: черту — болото, а летчику — небо.
Чего тут помнить — яснее ясного сказано. Только вот у Широбокова и на этот счет свое мнение нашлось. Орлов с Костиковым были довольны, когда Пушкарев послушал их, а Широбоков опять закрутил:
— Зря продал. Занимался бы ты им в свободное время. Мотоцикл что жена — внимания к себе требует.
Да разве у него только о мотоцикле эти тары-бары… Чего только Широбоков не нажужжит где-нибудь между полетами или после них, а еще больше в непогоду, когда самолеты на приколе и приходится заниматься в классах с утра до вечера. Нет, сказочки Широбокова Пушкарев теперь слушать не станет. В какой бы край ни увела военная служба, везде он будет благодарить судьбу, которая свела его с Мариной.
От аэродрома до центральной усадьбы совхоза рукой подать. В летнюю пору приезжали туда студенты. Днем они работали в поле, а вечерами под открытым небом выступали с концертами и устраивали танцы. Курсанты зачастили туда, как пчелы в ясный день на цветы. Пушкарев не танцевал, стеснялся, но, когда Марина грациозно подошла и пригласила его на вальс, не мог удержаться. Чувствовал он себя напряженно, как в первых полетах. Казалось, все на него смотрят, даже инструктор, которого не было там и. в помине. Как бы не споткнуться, нечаянно кого-то не толкнуть, не наступить на Маринину туфельку! Когда-то Пушкарев первый раз сел в кабину самолета — в глазах зарябило от всевозможных рычагов, кнопок и переключателей, и он затаив дыхание боялся повернуться, чтобы их не задеть. И вот теперь, когда он танцевал, что-то отдаленно напоминало ему прежнее ощущение скованности. К счастью, выручила Марина, такая она непосредственная.
— Виден сокол по полету, — весело сказала она, когда стихла радиола. — Голова закружилась от твоих… Как они называются? — У Марины разлетисто подскочили вверх тонкие шнурочки бровей, запылали щеки, а в глазах, серьезных и ласковых, отразился далекий манящий свет. Она энергично крутнула перед собой указательным пальчиком и воскликнула: — Вспомнила, вспомнила: от твоих виражей!
Вот оно как… Голова закружилась… От виражей… А ему-то казалось…
В ту тихую августовскую ночь Алексей Пушкарев долго не мог заснуть. Какое-то необъяснимое новое чувство волновало его и куда-то звало, звало… Но что может быть заманчивее неба, что может быть прекраснее самого полета! Он летает, он уже познал силу крыльев и силу духа в этой бездонной небесной синеве! Разве есть на белом свете такое, что могло хотя бы приблизительно сравниться с этим чудом!
Вспомнил Пушкарев, как в детстве его заворожил лес. Не мог на него наглядеться. Вершины сосен вонзаются в голубое безбрежие неба, солнце золотит настоянный на хвое душистый воздух, а в прореженные кроны сочится синева далеких высот. Вот бы подняться над лесным царством, посмотреть: а что же там, за синей далью?
