В конце 1766 года по приглашению Екатерины II в Петербург прибыл французский скульптор Этьен Морис Фальконе для работы над памятником Петру I. Фальконе приехал с готовым проектом:
«Я не буду изображать ни великого полководца, ни завоевателя, каковым Петр несомненно был: более прекрасный образ предстанет человечеству – образ творца, законодателя, благодетеля своей страны. […] Мой Царь – без жезла. Он простирает благодетельную десницу над своей страной, которую стремительно объезжает. Он преодолевает скалу, служащую ему постаментом, – символ трудностей, которые он превозмог. Итак, отеческая рука и скачок по крутой скале: таков мой Петр Великий. Природа и люди ставили перед ним гнусные препятствия. Сила и упорство его гения преодолели их; он стремительно совершил благо, которого никто не хотел» 1* .
Как видно из этих слов, Фальконе с самого начала своей работы замыслил диагональную композицию (конь поднимается вверх по скале), выражающую энергию преодоления препятствий. Практическая работа над статуей не привела к принципиальным переменам, а лишь варьировала общий сюжет: под задними копытами коня появился змей (le serpent) – эмблема зависти, а также третья опорная точка статуи 2* .
В 1768-1769 годах была сделана модель памятника, в 1769-1770 – перевод модели в гипс, в 1777 – отливка статуи; в 1778 Фальконе уехал из Петербурга. Монумент был открыт 7 августа 1782 года.
Если следовать объяснениям самого Фальконе, это памятник творцу, законодателю, благодетелю своей страны, преодолевшему трудности и зависть. Более распространенный эмблематический комментарий, современный открытию монумента, содержится в «Письме к другу, жительствующему в Тобольске [..]» Радищева: гром-камень, служащий пьедесталом статуе, означает «препятствия, кои Петр имел, производя в действо свои намерения»; «змея, в пути лежащая», – это «коварство и злоба, искавшие кончины его за введение новых нравов»; «древняя одежда, звериная кожа и весь простой убор коня и всадника суть простые и грубые нравы и непросвещение, кои Петр нашел в народе, который он преобразовать вознамерился»; «глава, лаврами венчанная», – знак триумфатора («победитель бо был прежде нежели законодатель»); «взор веселый» означает «внутреннее уверение достиг- шия цели», «простертая рука» – покровительство подданным («покров свой дает всем, чадами его называющимися») 3* . Как ни странно, в этих объяснениях не фигурирует один немаловажный элемент репрезентации фигуры Петра I, содержащийся в диагональной композиции: фигура коня, вставшего на дыбы, фиксирует момент прерванного движения – причем движения резкого, быстрого, воинственного. И если фигура всадника представляет законодателя и благодетеля России, то фигура коня, вставшего на дыбы, диктует не менее существенный модус восприятия монумента – эффект устрашения.
Этот эффект актуализировался в петербургской мифологии значительно позднее, уже после пушкинского «Медного всадника» 4* . Между тем задолго до открытия памятника этот эффект служил одним из важных элементов той самой традиции чествования Петра I, следуя которой трудился Фальконе. В панегирической литературе XVIII века один из самых устойчивых мотивов – страх, который внушает врагам Петр и созданная им Россия, – вот типичные примеры:
Ломоносов. Ода 1746 7*
Очевидно, что страх, который нагоняет па врагов Петр I, сопряжен в панегирической литературе с созидательными трудами Петра и с его отеческим покровительством, направленными на страну и подданных, – как суммировано в одной из одических формул, фиксирующей эту архаическую схему патриархальных представлений об основных функциях верховного властителя:
