С тех пор как Бэн Майнард развесил всюду афиши, извещающие, что в ближайшее воскресенье известный всему миру певец Джим Робинсон выступит в «Колорадо» для беднейшего населения города, и в лачугах Горчичного Рая и в роскошных домах на Парк-авеню все разговоры вертелись вокруг этого концерта.
На концерт мечтали попасть решительно все. Даже элегантнейшие представительницы «тринадцати семейств» мучили своих мужей и братьев бесконечными требованиями во что 'бы то ни стало раздобыть хотя бы парочку билетов на выступление знаменитого негра.
И несмотря на то, что Ричи, Квинси, Бен-нет и все остальные друзья Джима старались, чтобы билеты на концерт достались только обитателям Нижнего города - рабочим и беднякам, - некоторая часть билетов неизвестно как просочилась в особняки Верхнего города и даже попала в руки таких людей, которые были совсем нежелательны. Когда билетёры, поставленные Бэном Майнардом в дверях «Колорадо», начали проверять билеты, то среди публики они угадали большое количество переодетых полицейских и сыщиков.
Давно уже Нижний город не видел такого съезда. Вся улица перед «Колорадо» была запружена людьми и автомобилями. По углам толпился народ, не получивший билетов, но чающий какими-нибудь судьбами всё же попасть на концерт. Предприимчивый фотограф бойко торговал десятицентовыми фотографиями певца. Какой-то оратор в жилете, надетом поверх клетчатой рубахи, забравшись на цинковый ящик из-под шипучки, рассказывал кучке зевак биографию Джима Робинсона. Из рук в руки переходил номер «Стон-пойнтовских новостей», где было напечатано интервью со знаменитым певцом. В этом интервью Джим Робинсон был назван агентом «красных». Газеты утверждали, что он получил от Москвы сто тысяч долларов за коммунистическую пропаганду в Штатах. За углом стояли наготове полицейские автомобили.
- Чувствую, что я у себя на родине, - сказал Джим, которому Чарли передал все эти новости, - давно меня не встречали так торжественно, даже с полицейским автомобилем.
Джим улыбался, но Чарли почувствовал в его словах глубокую горечь.
В двух кварталах от «Колорадо» маленький домик Робинсонов светился всеми своими окнами. Вся семья принимала участие в сборах Джима на концерт. Конечно, в Европе ему служили более опытные камердинеры и парикмахеры, но никогда в эти заботы не было вложено столько любви и внимания.
- Доктор Рендаль приехал за тобой, Джим, - сказала Салли. - Я попросила его сюда, наверх.
Джим надел манишку и фрак, и эта одежда сразу как бы отделила его от семьи. Теперь перед ними был «Чёрный Карузо», знаменитый на весь мир певец, и Салли, взглянув на преобразившегося шурина, почувствовала гордость и робость.
- Предвкушаю удовольствие слушать вас, мистер Робинсон, - сказал доктор Рендаль. обмениваясь с певцом крепким рукопожатием. - Помню, какое наслаждение доставило мне ваше пение в Париже… Боюсь, однако. что здесь, в нашем городе, не обойдётся без какого-нибудь скандала.
- Ну и ну! - рассмеялся Джим. - Очень бодрящая обстановка, как говорит наш друг Цезарь, - он взглянул в окно, где быстро сгущались сумерки. - Однако нам, кажется. пора ехать. Остаётся восемь минут до выхода.
Доктор Рендаль спустился первым и, усадив Салли, Чарли и Джима в свой поместительный «крайслер», повёз их боковыми улицами к переполненному «Колорадо».
Ровно через восемь минут Джим Робинсон вышел на сцену.
Едва только его высокая фигура появилась на эстраде, точно лавина обрушилась в зале. Горчичный Рай аплодировал своему певцу.
Джим Робинсон поклонился. Потом обернулся к роялю, за которым уже сидел Джордж Монтье, и что-то тихо сказал музыканту.
Рояль зарокотал, и вверх взмыла сильная и мягкая волна звуков. Джим положил руку на полированную крышку рояля и запел. Он пел старинный негритянский гимн:
«Великая река течёт. Она течёт и всё уносит с собой. Она всё знает, великая река. Она видела людей, и многие страны, и человеческие страдания, и радости. И течёт, течёт и стремит свои большие воды невозмутимая великая река».
Зал вздохнул. Волшебный, проникновенный голос певца вливался в души людей. Глубокая страсть, сила и скорбь дышали в этом голосе. Казалось, чьи-то чуткие пальцы касаются самых заветных струн в человеке, и слушатели замерли, вливая в себя вековечную тоску и мудрость негритянского народа, воплощённые в этом гимне.
Замер последний звук, и люди, очнувшись, неистово загрохотали, засвистели и застучали ногами от восторга.
- Теперь русскую песню! - внезапно крикнул чей-то высокий юношеский голос, и зал, точно только и ждал этого сигнала, начал взывать громко и настойчиво:
- Русскую песню! Русскую песню!
- Давай, давай, Робинсон!
- Песню Советов!
Но тотчас же в эти голоса вмешались другие - визгливые, злые:
- Долой красные песни!
- Не позволим!
- Он не посмеет, а то мы ему сумеем заткнуть глотку!
В разных углах зала виднелись взволнованные, возбуждённые лица. Соседи волками смотрели друг на друга. Кто-то у самой эстрады злобно и громко сказал:
- Пусть только попробует, чёрная образина, - мы ему покажем!
