Пионерская правда полностью

Он спустил голые ноги из-под одеяла и, сидя на кровати, изумлённо, с опаской, наблюдал сквозь потёмки за Её движущимся силуэтом, за Её взволнованными ломаными шагами, как бы в ожидании новых унижений своего достоинства, приподняв к Ней острый подбородок. Но, испытав присущее ему в минуты Её срывов желание по-мужски сбить это Её спонтанное бешенство каким-нибудь логическим включением, да и самому спастись от Её бессмысленной, иррациональной девчачьей сопливости, – витавшей тут с какой-то стати в ночном героическом воздухе его детского мира, забивая соломой его мозги, и неотвязно липшей к нему по его сентиментальной слабости по-сыновнему сопереживать Матери в такие тяжёлые минуты, – Дениска в спокойном тоне задал свой вопрос, словно запросил рутинную справку в Географическом обществе при Академии наук СССР:

– Что есть регион?

– Ну где, понимаешь?! В какой республике!

– Что значит республика? – по-прежнему невозмутимо уточнил он далее, уже вставая с кровати, в надежде вернуть Её к разуму и заинтересовать тем, о чём он якобы хотел разузнать как о чём-то новом для себя. И тут он принялся, пригнув голову к паркету и расширив зрачки, как бы невзначай рыскать вокруг Неё в поисках своего потерявшегося правого тапочка.

– Тоже не знаешь, что ли? Да-а, милок. Ну, мы в России живём. А у нас в советской стране есть ещё четырнадцать республик, кроме России. Как самостоятельные государства. Самостоятельно мы проходили с тобой уже. Или нет? – Она мгновенным прикосновением пальцев к выключателю зажгла свет на потолке.

– Проходи-или, – протянул он, сонливо жмурясь.

– Хорошо. Ну вот. Но все они – части одного целого, части одной большой страны – нашей страны. Понял?!

Он кивнул, по-прежнему занимаясь поисками.

– Как страна-то называется, знаешь?

– Зна-аю. Сэс-сэр – так, что ль, вро-оде… – отмахнулся он, как от скучного урока по школьной программе.

– Не сесесер, а СССР! Или Советский Союз. Так мы говорим. Повтори!

– Советский Союз!

– Вот! И война будет на нашей, советской, территории. Но где точно, в какой республике, не знаю. – И вдруг Её словно всю кольнуло, или прошило автоматной очередью, и Она, резко дёрнувшись, конвульсивно схватилась за голову:

– Украина! Боже мой, бедная Украина! Да! – Она остановилась как вкопанная на середине детской комнаты и начала слегка покачиваться, словно потерявшая себя пьяная девка, словно своими магическими повторяющимися раскачиваниями Она стремилась замолить и расколдовать обратно страшное будущее. Потом вдруг странно, тихо замерла:

– И тогда-а… И ты не сможешь остаться. Ты поедешь с ними… – пролепетала Она еле слышно, как сквозь сон.

– «Всегда готов!», – прогорланил он, салютанув по-пионерски взмахом руки надо лбом, хоть и был в ночи без пионерского галстука и без значка, зато в байковой пижаме.

– Тише! Соседи спят. А ещё как мы говорим, знаешь? – Знаю. А как же!

– Ну, раз знаешь, значит, знаешь. Потом скажешь.

– Нет. Потом не скажу, – он нагло подбоченился.

– Почему?

– Потому! Потому что я сейчас скажу, – едко процедил он, внимательно наблюдая за Её реакцией.

– Зачем?! Мне не на—адо, спаси-ибо, – всем своим женским нутром запротестовала Она.

– Так может, я потом не успею! – улыбнулся он криво и издевательски.

– Нет. Вот сейчас, при мне, не надо этого говорить, – уже поняв судьбоносную неизбежность и ужаснувшись неотвратимости наступившей минуты, попыталась Она исправить то, что уже было не в Её силах ни изменить, ни отменить, ни замолить, ни поправить.

– Не-а! Я сейчас! Прям вот щас и при тебе! – по-хамски агрессивно захохотал он прямо Ей в лицо и сразу строго, по-командирски, прибавил:

– Я скажу! Скажу! – и топнул голой ногой.

– Хм… если ты так хочешь… – говори… Что хочешь, говори себе там… Хм… Я постою, подожду, пока ты там себе говоришь своё… – Она отвернулась вполоборота, по-женски игриво покрутилась, поправляя на себе платье, и вдруг снова потушила свет.

Но именно в тот момент, когда под Её тонкими пальцами щёлкнул выключатель, сын успел отчётливо и по-детски звонко отрапортовать:

– Служу Советскому Союзу! – но – юзу он произнёс уже в кромешной мгле.

– Вот! – зафиксировала Она, хоть и не без улыбки, всю глобальную истинность момента, подняв вертикально вверх указательный палец в розовом маникюре, на странное несоответствие пошлости пастельного цвета которого всей важности и глобальной истинности самого момента сын обратил внимание ещё при свете. И этот странный и даже в чём-то предательский цвет, когда-то уже виденный на маникюре Матери, – он не помнил, когда виденный, – тут же зародил в нём подозрительность и необходимость привлечь Её незамедлительно, не отходя от кассы, к ответственности за всё, что будет сказано им, но и Ей, и сейчас, и в дальнейшем, что должно было, по его праведному замыслу, сразу и навсегда привязать Её к нему, Её сыну, и к тому образу чаяний и помыслов, которые он считал единственно правильными и которые достались ему от Отца.