— И что мне далее делать? — спрашиваю я у Пристля.
— А что бы ты хотел?
— Наверное, ты рассчитываешь на то, что я возьму на себя роль Гурбинани, прогоню тех бандитов из правления SGC и превращу эту машину разврата в орудие новой евангелизации:
— Если желаешь и можешь, сделай это.
— А ты дашь мне отпущение грехов? Ведь мою исповедь ты услышал?
— Этого я сделать не могу, поскольку епископ Сиона отказал мне в праве совершать таинства. Правда, я мог бы сослаться на высшее благословение…
— От кого?
Долю секунду он колеблется, отвечать ли.
— От Святого Отца. Я был у него, прежде чем спустился, чтобы проповедовать. Он страдал мучительными болями, от которых никакой медик не мог найти лекарства. Мы встретились в Ватиканских садах, я избавил его от страданий, а потом мы долго разговаривали, откровенно и сердечно. Я сообщил ему, что совершенно не желаю заменять собой ни Церкви, ни иерархов, но всего лишь облегчать людские страдания и давать свидетельство веры.
— Так продолжай это делать, — сказал мне тогда римский епископ. — Вслух я поддержать этого не могу, Конгрегация по вопросам доктрины веры работает крайне медленно, но я даю тебе свое благословение".
— "Спасибо, Отче!", — воскликнул я, целуя кольцо Рыбака, а он продолжал говорить, наполовину сам себе, наполовину светлым и темным фигурам, которых было полно в садах, но которые один лишь я мог почувствовать.
— "Возможно, уже и время, возможно, время и пришло".
— "Время чему, Святой Отец?".
— "Новой Церкви. — Я задрожал, поскольку прозвучало это словно чистой воды ересь. Тем более, в устах наместника Христа. — Много знаков говорит о том, что наша миссия исполнилась. Мы зависли между ритуалом и попыткой идти в ногу с новым временем. Народу надоели мистерии, интеллектуалы слишком горячо пытаются склонить детей божьих к новым течениям в каждой их сфер науки, искусства, политики. Одни хотят искать подтверждений в науке, другие предполагают, что натура веры и науки разделена. Что материя и абсолют не имеют точек соприкосновения. Только ведь нет веры без чуда, ибо откуда бы она взялась; без откровений пророков, без Сына Божия, без свидетельств мучеников вера превратилась бы в литературную фикцию. Нам нужны чудеса. Множество чудес. И кто же их вызовет? Наша церковь превратилась в организацию, которую сложно поддерживать, а еще труднее — реформировать. А человечество, как никогда, нуждается в самом простом: в чистосердечной вере, в творческом примере. Если церковь должна пережить третье тысячелетие, ей нужны жертвенные проводники, и ей нужны чудеса. И я верю, что совершить их удастся как раз тебе".
Я хотел еще что-то сказать, но он ушел, не прощаясь, и только входя в стены Ватикана, повернулся на пороге и начертал настолько огромный крест, что я почувствовал его на своей спине словно громадное бремя, превосходящее мои силы.
— Так ты создашь новую Церковь? — спросил я.
— Не знаю, кто ее создаст и кто ее увидит, ибо это не будет скоро. Может, ты, а может, твои дети…
— У меня нет детей.
— Так будешь их иметь. А теперь оставь меня здесь. Я устал.
— Но, оставаясь в укрытии, откуда возьмешь ты верующих, священников, миссионеров? Когда ты исчез, все твои люди разбежались.
— Под крестом толп сторонников Христа тоже не было видно. Но можешь ли ты заглянуть в сердца моих учеников, тех самых, что сейчас сбежали? Знаешь ли ты, насколько они изменились в собственных сердцах? Насколько показывают они пример своему окружению, своей семье? Я знаю, что потребность огромна, ибо без веры человек погибнет, закончится как вид, уступая место киборгам или превращая эту планету в лишенную жизни груду магмы. Только рецептом спасения не может быть новая секта, которых сегодня хватает, но движение снизу, без желания выгоды, нарождающееся в душе каждого человека.
— А не слишком ли наивно такое желание?
— Иногда я вижу, как эти человеческие капельки сливаются в ручейки, ручьи — в потоки, а те — в реки.
— Но кто же направит такую реку без организации, без иерархии?
— Будут новые чудеса, и будут новые мученики. Будут… — он прервался на полуслове. Мрачная тень пала на него. Я поднял голову и увидел несколько мужчин в маскировочной униформе десантников, вооруженных автоматическим оружием.
— Мы нашли их, — доложил самый рослый из них в микрофон у воротника. — Обоих.
Несмотря на нетипичную одежду и лицо, покрытое гримом, я узнал его сразу же. Это был мой водитель Франко. Убийца Торрезе, Габриэля Закса и, наверняка, министра Вольпони… Я хотел отступить, но из глубины каменного коридора доносился стук подбитых железом подошв. Путь к отступлению был отрезан. Я поглядел на Раймонда. Тот побледнел, с прикрытыми веками он походил на человека, стоящего на вершине башни и готовящегося спрыгнуть с нее.
Вошло двое вооруженных мужчин, а за ними толстяк со стальным взглядом. Никколо Заккария собственной персоной.
