— Церковь, она как люди, среди которых существует. Она может ошибаться, как они, грешить, как они, но так же великой и святой, как они. Ибо, разве блуждающий человек, не остается все так же человеком, неужели лишается он своей бессмертной души? Так и Рим, прежде всего, он является указателем и хранителем Доброй Вести, ну а поскольку божественный огонь подпитывают разные люди, иногда пламя, вместо того, чтобы согревать сердца, поджигает костры, на которых сжигают.
— А знаешь ли, дорогая, что инквизиторы сожгли бы тебя, слыша твои еретические тезисы?
— Это не тезисы. Это вера. Это покорность. Это согласие с собственным несовершенством. В конце концов, это любовь. К Богу во всем свете и в тебе.
— Во мне? — рассмеялся я. — Если Бог и был, он давно уже пошел искать себе иное место.
— Он наверняка есть, Альфредо. О есть, и когда-нибудь ты его почувствуешь. Я молюсь за это.
Тут она пронзительно глянула на меня, как-то не так, как обычно.
Неоднократно я спрашивал ее о том, как соглашает она свою веру с нашим грешным союзом.
— Я дала тебе обет в душе, — отвечала она. — У меня нет, и не будет иного мужа, кроме тебя. И Господь об этом знает.
Иногда же, бросив философствование, мы говорили о нашем ребенке, которого, как обещала Мария, Ипполито должен будет признать своим.
— И ты его воспитаешь. Чтобы он сделался самым умным и мудрым властителем эпохи.
Пришли осенние холода, слякоть. Ничто не предсказывало несчастья. В связи с состоянием герцогини, мы виделись реже. Зато своим персональным шифром писали друг другу письма, которые передавал неутомимый Ансельмо.
При родах я не мог присутствовать, зато не спал всю ночь. Вскоре после полуночи по всей Розеттине стали бить колокола, стреляли из аркебуз; люди высыпали на улицу с песнями и танцами, ведь рождение наследника трона означало стабилизацию, а ведь простонародье не желает ничего более, как покоя. И я танцевал вместе с людьми.
А на второй день побледневшая настоятельница францисканок рассказала мне о злокачественной лихорадке, которая неожиданно проявилась у роженицы.
— Что с нами будет? — хлюпала она носом. — Без защиты Марии нам конец.
— Перестань плакаться, синьора, твоя сестра выздоровеет, вызвали самых лучших медиков.
— А если не…
— Когда будешь у нее, дай ей вот это, — подал я монахине коробочку.
— Что это такое?
— Чудесный порошок, полученный мной от одного монаха, когда я посещал монастырь святой Катарины на горе Синай. Он лечит злокачественные горячки и воспаленные раны. Мне удалось установить, что он взялся из определенного вида плесенного грибка, прозванного
Я не мог предвидеть, что настоятельницу перед встречей с сестрой обыщут, и и что лекарство у нее на глазах Ипполито высыплет в окно. Тем временем даже Ансельмо не советовал мне дольше оставаться в городе.
— Не мое это дело, учитель, — бурчал он, — только я на вашем месте как можно скорее удирал.
— Это почему же? — удивился я.
— Слишком уж много накопилось вокруг вас людской зависти и неприятия. Церковь и богачи боятся ваших учений; и страшно даже подумать, что бы с нами случилось, если бы не стало нашей светлейшей защитницы.
Только никаких предупреждений слышать я не желал. Переодевшись монахом, я пробрался во дворец. И увидел Марию, еще бледнее обычного, обессилевшую и гаснущую на глазах. Увидав меня, она жестом отослала фрейлин. Я упал на колени у ее ложа.
— Альфредо, Альфредо… — шепнула она. — Ну что ты тут делаешь?
— Я рядом с тобой, Мария Я здесь, и буду всегда.
Герцогиня в беспокойстве отрицательно покачала головой.
— Ты должен бежать, любимый, должен! Мне ты уже не поможешь. Я умираю.
— Ты выздоровеешь моя дорогая. Ты приняла мой порошок?
— Дорогой, пока есть время, уходи. Как только я умру, ты погибнешь.
Я остался в городе, плакал… Я просто не знал, что делать. Словно заводной пес, от которого родом мое прозвище, кружил я вокруг герцогского замка, вокруг собора. Бывало так, что я останавливался перед порталом, где драконы, грифы и кентавры склоняют головы перед Пантократором, и грозил ему кулаком.
— Если ты есть, если существуешь, излечи ее. Вы ты, говорят, всемогущий!
— Поначалу тебе следует уверовать, а потом просить, — буркнул мне безногий нищий, качающийся на своих костылях. Я же был в таком отчаянии, что совершенно не узнал в этом несчастном капитана Массимо.
Мария умерла на третий день, перед утром. Возможно, мне так только казалось, но, не спя в нанятой комнате напротив ее комнат в Кастелло, я вдруг всидал целую стаю белых чаек, которые, непонятно откуда, поднялись вдруг над крышей дворца.
