Синьор Альфио предупредил мою мать, куда не нужно ходить за травами «ни при каких обстоятельствах». А Афанасий обнаружил два минных поля сам. Когда закончились утренние занятия, он пошел в свою комнатушку читать. А когда освободился после вечерних уроков, они вместе с ребятами из деревни поплелись домой. Дотуда было всего три версты пути. Но нужно было торопиться, потому что после семи часов немецкий КПП за Чертовым мостом уже никак нельзя было пройти. Но им-то какое до этого всего дело! По дороге ребята играли в мяч. Вместо мяча у них была холостая английская ручная граната. Они припозднились. И когда подошли к КПП, засов уже был опущен. А на дворе зима. Дети пролезли под засовом и убежали, потому что в такой холод немцы носу не высовывали из саманной хижины, что была у них вместо сторожевой будки. (В конце концов, незадолго до того, как вошли англичане, Афанасий в отместку бросил им туда гранату.) Но едва только наступала весна, фрицы постоянно караулили у засова и начинали стрелять, чуть только заслышат шаги издалека.
Афанасий подметил, куда оккупанты постоянно ходили по нужде, а каких мест избегали. Так он обнаружил два минных поля. Он называл их «говно-полями». И вот так-то они и возвращались обратно в деревню, когда им заблагорассудится.
На ближайшем минном поле были какие-то круглые мины, мы называли их противни. Этот сумасшедший Афанасий как-то даже танцевал на мине, да ребенок и весит-то всего пятнадцать окк, скажешь ты, а эти мины предназначены для тяжелого транспорта, поэтому-то дети и не боялись. Только однажды мина взорвалась из-за того, что на нее наступила корова. Все деревья вокруг тогда были увешаны отбивными. Наш Фанис успел урвать кусочек мяса. Мы ели его два дня.
Конечно, это был не единственный случай. Еще одна мина подбросила прямо в поднебесье и самого Афанасия. Ну ладно, я, вообще-то, рассказывала о семье Тиритомба и о том, под каким предлогом они волей-неволей уехали в турне.
Как тетушка Андриана ни сопротивлялась, голод все равно подобрался к ним вплотную, сколько бы там иконостасов она ни опустошила. Однажды в воскресенье на вылазке она упала в обморок. Мы страшно перепугались, потому что она вся была нагружена гранатами. Обратно мы ее волокли.
Ее брат Тасос был влюблен в свой автобус и вечно повторял: черт, ну когда уже придут англичане и снова настанут времена запчастей и бензина. А сам он тогда водил этот свой газген на топливе, да и где взять дрова, кругом в горах партизаны − не пройдешь! Тасос подворовывал какие-то обрубки из виноградника в партизанском лагере. Сестра посылала его в надежде, что удастся спереть кукурузу или еще что, а тот возвращался весь нагруженный пеньками. Ее дочь Марину, маленькую девочку, которая все же была постарше меня, сумасшедшая тетушка Канелло втянула в движение Сопротивления. Про мадемуазель Саломею молчу, с ней тоже все понятно. В знак сопротивления жениху, который предпочел отправиться на албанский фронт, о великий человек, чтобы избежать брака, да еще и на рожу оказался ну вылитый Гитлер, мадемуазель Саломея наряжалась в пух и прах или вязала кальсоны партизанам. Время от времени мы устраивали посиделки у них дома, ну, то есть как посиделки, скорее, ночное дежурство, потому что забывались за болтовней, а там, глядишь, и наступал комендантский час. Так что вот так мы все вместе и спали вполглаза. А иногда дежурили специально, когда получали известия от Афанасия о возможной осаде, чтобы успеть послать с отцом Диносом сигнал Маламасу, сыну Хрисафины, не приходить домой; это конечно, было до того, как мать принесла его в тележке мертвого, так одной трудовой повинностью у нас стало меньше. Для оповещения отец Динос использовал колокол. В нечетные часы с колокольни Святой Кириакии разносился звон: когда на похороны, а когда и по радостному поводу. Сначала мы испугались: всё, совсем сдурел поп, – но потом поняли, что колокол у него был вместо сегодняшнего телефона, некоторые поговаривали, что у него был даже специальный колокольный звон для мадам Риты, местной проститутки, чтобы та сегодня вечером подмылась и ждала его.
Во время дежурства тетушка Андриана готовила нам горячий чай и для сладости бросала в него сухой инжир или, если было, вареное сусло. Меня она учила делать половики. Мы нарезали тряпки как спичечные коробки, складывали, и потом я ткацкой иглой нашивала их на мешковину, с одной стороны красные лоскутки, с другой – зеленые, дизайн был мадемуазель Саломеи.
В нашем доме половики были как нельзя кстати, потому что земля была очень влажной и сырой. И не важно, что то и дело по углам и под кроватью на могиле моей птички, которая все глубже уходила под землю, появлялись ростки. Курица уже, наверное, также глубоко, как и люди, сказала я Фанису. Да, ответил он, вот и наша птичка удостоилась человеческих почестей. И эта мысль грела нам сердце.
