Тяжелые плиты мощения местами вздыбились, местами просели, грубо отесанные блоки кладки валялись где упали. Стены сплошь затянуло диким плющом, ползучие растения стлались коврами вокруг длинного прямоугольного здания без крыши. Башня — это дымовая труба, сообразил Джон. Под ней зияла пасть огромного очага, словно растянутая в беззубой приветственной ухмылке. Он добрую дюжину раз видел это сооружение, увеличивавшееся в размерах с каждой страницей. Мальчик повернулся к матери:
— Это дворец Баклы!
Она покачала головой:
— Я же тебе говорила: никакой Баклы не было.
— Но ведьма…
— Не было никакой ведьмы.
Джон метнул на нее раздраженный взгляд. Но прежде чем он успел возразить, матушка продолжила:
— Ее звали Беллика. Она пришла сюда, когда римляне убрались восвояси. Она насадила все до единого растения здесь. Именно она собирала в долине Пир. Пока сюда не явился святой Клодок с топором и факелом.
— Так, значит, это правда…
— На самом деле его звали иначе — Колдклок, как и сказал Том Хоб. Что означает Лесная Сень. Он каждый год приходил на Пир Беллики, сидел среди ее друзей. Иные говорят, они с ней были любовниками. Но потом Колдклок принес клятву зойлендским священникам. Он пришел и изрубил ее столы в щепки. Украл огонь из ее очага. Разорил сады и сбежал…
— Куда сбежал?
— Кто знает? — пожала плечами мать. — Бесследно сгинул где-то в долине.
Джон вспомнил проплешины голой земли на деревенском лугу:
— Но ведь он плакал по ней?
— Ну и что? Он ее предал. Зойлендские священники прокляли Беллику и объявили ведьмой. Они завладели долиной для Христа и себя самих. Люди забыли Сатурна. Все, кроме очень немногих. Беллику и ее верных друзей изгнали из долины в этот самый лес.
— И что с ними сталось?
— Они по-прежнему здесь.
Джон недоуменно уставился на мать, потом обвел взглядом деревья вокруг, словно ожидая, что вот сейчас с них поспрыгивают верные друзья Беллики.
— Где?
На лице матери мелькнула едва заметная улыбка.
— Они скрывались в этом лесу, — сказала она. — Пекли хлеб из молотых каштанов. Питались фруктами из садов. И по-прежнему справляли Пир. Впоследствии память о Сатурне они сохранили еще одним способом. И поныне хранят.
Джон внимательно оглядывал растрескавшиеся стены, древний очаг, густой подлесок вокруг. Наблюдают ли сейчас за ними почитатели Сатурна?
Внезапно матушка тихо засмеялась:
— Они взяли его имя. Сатурналл. — Она окинула глазами полуразрушенные стены. — Это наше имя, Джон. Здесь был наш дом.
Содержимое сумы состояло из трутницы, матушкиного плаща, короткого ножа, миски и книги. Спали Джон с матерью в громадном очаге, завернувшись в плащ и прижавшись друг к другу. Пили они из ручья, протекавшего по древнему каменному желобу за руинами. По другую сторону ручья обнаружились заглохшие грядки и растения, каких Джон не видел никогда прежде: высокие клейкие папоротники, густые шипастые кусты, пучки длинных серо-зеленых листьев, обжигающих язык. Забравшись глубоко в заросли, он отыскал растение, чей аромат призраком витал среди деревьев, сладкий и смолистый. Джон опустился на колени и уткнулся в него носом.
— Это сильфий. — Мать стояла позади него. — Он произрастал в первом саду Сатурна.
Она показала Джону самые древние из окрестных деревьев, с узловатыми стволами, обволоченными серым лишайником. Некогда здесь росли и пальмы, сказала она. Теперь от них даже пней не осталось.
Каждый день Джон покидал убежище в очаге и отправлялся рыскать в заброшенных садах Беллики. Чуткий нюх вел его через лес. На полянах близ каштановой аллеи росли извилистыми полосами поручейник, смирния и ракитник. Джон гонялся за кроликами, лазил на деревья в поисках птичьих яиц. Он возвращался с семенами мальвы или каштанами, которые они с матушкой растирали в муку, замешивали с водой и запекали на палочках. Позднецветущие сады давали крохотные яблоки, красные с золотыми полосками, твердые зеленые груши и кислые желтые вишни. Но каждое следующее утро было холоднее предыдущего. Каждый день Джону приходилось уходить все дальше в лес в поисках пропитания. Каждый вечер они с матерью ложились спать со сведенным от голода желудком.
Когда ударили первые морозы, земля промерзла. Матушка днями напролет лежала, съежившись в комок, в самой глубине очага, подле мерцающего костерка, и беспрерывно кашляла. Каждое утро Джон разбивал миской толстую корку льда в желобе. Влажная одежда липла к телу, холод и голод сливались в одну всепоглощающую муку.
Весной сойдет снег, дороги снова откроются, говорил он себе. Тогда они с матушкой отправятся в Каррборо или Саутон. Но однажды по возвращении из леса он обнаружил, что мать стоит на коленях снаружи очага, сгорбившись, словно зверь над добычей, и земля перед ней забрызгана кровью. Уставившись на алые пятна, Джон почувствовал холод иного рода: идущий изнутри и леденящий сердце.
— Что же нам делать? — спросил он позже вечером.
Вместо ответа, Сюзанна в очередной раз достала книгу. Слабые руки тряслись, с трудом поднимая тяжелый том.
— Я обещала научить тебя.
— Ты говорила, что наше место здесь, — напомнил Джон.
— Так и есть.
