Пир с драконами полностью

Уже начал подниматься вечерний туман, забрасывая свои серые пальцы на выстроившиеся вдоль каналов стены зданий.

— Он обещал вернуться. — Вслух сказал Сэм. — Ты тоже слышала.

Лилли посмотрела на него красными опухшими глазами. Ее немытые и нечесаные волосы закрыли лицо. Она была похожа на вырвавшееся из зарослей загнанное животное. Уже много дней они не разводили огня, хотя одичалая все равно любила располагаться возле очага, словно холодный пепел еще хранил ускользающее тепло.

— Ему не нравится сидеть с нами. — Очень тихо ответила она, чтобы не разбудить малыша. — Здесь мрачно. А он любит находиться там, где течет вино и весело.

«Это верно», — подумал Сэм. — «Вино тут повсюду, кроме нашего угла». — В Браавосе было полно таверн, пивных и борделей. И если Дареон предпочел теплый очаг и подогретое вино со специями черствому хлебу и компании из хныкающей женщины, толстого труса и больного старика, кто его в этом упрекнет? — «Я мог бы. Он пообещал, что вернется до заката. Сказал, что принесет нам вино и пищу».

Он снова выглянул в окно, безосновательно надеясь на чудо — увидеть спешащего домой певца. Тьма уже пала на тайный город, притаившись в переулках и на дне каналов. Добрые жители Браавоса скоро затворят окна и задвинут дверные засовы. Ночь останется в полном распоряжении бандитов и куртизанок. — «Что ж, у Дареона теперь новые приятели», — горько подумал Сэм. Только с им подобными в последнее время и общался певец. Он даже пытался написать песню об одной куртизанке по имени Лунная Тень, которая услышала его песню у Лунного Пруда и одарила поцелуем.

— Лучше б ты попросил у нее немного серебра. — Сказал ему на это Сэм. — Нам нужны деньги, а не поцелуи. — Но певец только улыбнулся.

— Некоторые поцелуи стоят дороже желтого золота, Смертоносный.

Это его бесило еще сильнее. Подразумевалось, что Дареон не станет посвящать песни каким-то там куртизанкам. Он должен был петь о Стене и воспевать доблесть Ночного Дозора. Джон надеялся, что возможно его песни подтолкнут молодых людей принять черное. Вместо этого, он пел про золотые поцелуи, серебристые волосы, и алые, алые губки. Никто в мире не оденет черное ради алых, алых губок.

Иногда его игра пробуждала ребенка. Когда ребенок начинал хныкать, Дареон принимался кричать на него, чтобы он прекратил, тут в свою очередь начинала реветь Лилли, после чего певец убегал вон и не возвращался несколько дней. Он как-то жаловался:

— Все эти стоны и плач подмывают меня хорошенько ее треснуть, вдобавок из-за них я не высыпаюсь.

«А как бы ты плакал, потеряв собственного сына?» — едва не выпалил тогда в ответ Сэм. Он не мог винить Лилли за ее печаль. Вместо этого он честил почем зря Джона Сноу, удивляясь, когда сердце Джона успело обернуться камнем. Однажды, когда Лилли вышла набрать в канале воду, он задал этот вопрос вслух мейстеру Эйемону.

— Когда ты помог ему стать лордом-командующим, — ответил старик.

Даже теперь, замерзая в этой холодной комнате под самой крышей, какая-то часть Сэма не могла поверить, что Джон мог сделать то, в чем его подозревал мейстер Эйемон. — «Но это должно быть правдой. Почему тогда Лилли так много плачет?» — Все, что ему оставалось, это прямо спросить ее, чьего ребенка она вскармливает грудью, но у него не хватало на это смелости. Он боялся получить ответ на свой вопрос. — «Я все такой же трус, Джон». — Неважно, в какой уголок мира его занесет, его страхи останутся при нем.

Пронеслось глухое, рокочущее эхо, отразившееся от крыш Браавоса, словно далекий гром. Это был Титан, с дальнего конца лагуны оповещающий о наступлении ночи. Звук был достаточно громкий, чтобы разбудить ребенка, и его внезапный плач разбудил мейстера Эйемона. Едва Лилли бросилась к ребенку, чтобы его покормить, глаза старика широко распахнулись, и он немощно зашевелился на узкой постели.

— Эгг? Темно. Почему так темно?

«Потому что ты слеп». — С момента их прибытия в Браавос ум Эйемона слабел и все сильнее начинал блуждать где-то вдали. Порой он, кажется, вовсе не соображал, где он находится. Иногда он мог забыть, о чем говорил прямо во время беседы, и начинал молоть вздор о своем отце или брате. — «Ему уже сто два». — Напомнил себе Сэм, но старик был ровесником Черному Замку, а его воспоминания ни разу его туда не заводили.

— Это я, — вынужден был назваться он. — Сэмвелл Тарли. Ваш стюард.

— Сэм. — Мейстер облизал губы и моргнул. — Да. И это Браавос. Прости, Сэм. Уже утро?

— Нет. — Сэм потрогал лоб старика. Его кожа была влажной от пота, холодной и липкой на ощупь, в его дыхании с каждым вдохом слышался легкий хрип. — Сейчас ночь, мейстер. Вы долго спали.

— Слишком долго. Здесь холодно.

— У нас нет дров. — Ответил Сэм. — И хозяин больше не даст, пока мы не заплатим. — Этот диалог повторялся уже в четвертый или пятый раз. — «Лучше бы я дров купил». — Каждый день корил себя Сэм. — «Он бы по крайней мере лежал в тепле».