Пир с драконами полностью

«Говорят, замерзающие, перед самым концом чувствуют тепло — тепло и сонливость». Хорошо будет снова ощутить тепло, хотя обидно, что он так никогда и не увидит зелёные земли и жаркие страны за Стеной, о которых пел Манс.

— Таким, как мы, не место в мире за Стеной, — говаривал Хаггон. — Вольный народ хоть и боится оборотней, но уважает, а к югу от Стены поклонщики ловят нас и потрошат, как свиней.

«Ты предостерегал меня, — думал Варамир, — но ты же и показал мне Восточный Дозор». Ему было тогда десять, не больше. Хаггон выменял у ворон дюжину ниток янтаря и полные сани пушнины на шесть бурдюков вина, кирпич соли и медный котелок. В Восточном Дозоре торговать было лучше, чем в Чёрном замке — сюда приходили корабли, груженые товарами из сказочных земель за морем. Среди ворон Хаггон был известен как охотник и друг Ночного Дозора, и они охотно слушали вести, которые тот приносил из-за Стены. Некоторые знали, что он оборотень, но открыто об этом не говорили. Там, в Восточном Дозоре-у-моря, мальчик, которым он когда-то был, начал грезить о тёплом юге.

Варамир чувствовал, как у него на лбу тают снежинки.

«Это не так страшно, как сгореть заживо. Дайте мне уснуть и больше не проснуться, дайте мне начать мою вторую жизнь».

Его волки были уже недалеко — он их чувствовал. Он отбросит это бренное тело и превратиться в одного из них, охотящихся в ночи и воющих на луну. Варг станет настоящим волком.

«Вот только которым?»

Только не Хитрюгой. Хаггон назвал бы это мерзостью, но Варамир частенько вселялся в Хитрюгу, когда Одноглазый подминал её под себя. Впрочем, он не хотел прожить свою жизнь самкой — разве что у него не останется другого выбора. Охотник подошёл бы ему больше, он младше… хотя Одноглазый крупнее и свирепее, и когда у Хитрюги начиналась течка, её брал именно Одноглазый.

— Говорят, ты обо всём забываешь, — сказал ему Хаггон за несколько недель до своей смерти. — Когда умирает человеческое тело, душа остается жить внутри зверя, но с каждым днём воспоминания тускнеют, и зверь становится чуть менее варгом и чуть более волком, пока от человека не остаётся ничего — только зверь.

Варамир знал, что это правда. Когда он забрал себе орла, принадлежавшего Ореллу, то чувствовал в птице ярость другого оборотня. Орелла убил ворона-перебежчик Джон Сноу, и ненависть оборотня к убийце была так сильна, что и Варамир начал чувствовать к этому зверёнышу неприязнь. Он понял, кто такой Сноу, с того самого момента, когда увидел огромного белого лютоволка, безмолвно следовавшего за хозяином по пятам. Свой своего видит издалека.

«Манс должен был отдать этого лютоволка мне — это была бы вторая жизнь, достойная короля».

Варамир мог бы забрать себе лютоволка, он в этом не сомневался. Дар у Сноу был силён, но юношу никто не учил владеть им, и он всё ещё боролся со своей природой, хотя благодаря ей мог бы преуспеть.

Варамир увидел, что с белого ствола на него взирают красные глаза чардрева.

«Боги оценивают мои поступки».

Его пробрала дрожь. Он творил дурные вещи, ужасные: воровал, убивал, насиловал. Он пожирал человечину и лакал кровь умирающих, красную и горячую, хлеставшую из разорванных глоток. Он преследовал врагов по лесу, набрасывался на них, спящих, вырывал им когтями кишки из брюха и разбрасывал по грязи. «Как же сладко было их мясо».

— Это был зверь, а не я, — сипло прошептал Варамир. — Этим даром наградили меня вы.

Боги не ответили. Его дыхание висело в воздухе бледными туманными облачками, и он чувствовал, как на бороде намерзает лёд. Варамир Шестишкурый закрыл глаза.

Ему снился старый сон: лачуга у моря, три скулящие собаки, женские слёзы.

«Желвак. Она оплакивала Желвака, но никогда не оплакивала меня».

Комок родился на месяц раньше, чем следовало, и был таким хворым, что никто не думал, что он выживет. Мать не давала ему имени почти до четырёх лет, а потом стало уже слишком поздно. Вся деревня называла его Комком — так его прозвала сестра Миха, когда он ещё находился в материнской утробе. Прозвище Желваку тоже дала Миха, но младший брат Комка родился в срок, был большим, красным, крикливым, и жадно сосал материнскую грудь. Она собиралась назвать его в честь отца.

«Но Желвак умер. Он умер, когда ему было два года, а мне шесть — за три дня до его именин».