– «Согласно работам Джексона, Треймана и Уалда, дифференциальная вероятность распада поляризованного нейтрона определяется выражением… – И гнусавым, ехидным голоском стал читать уравнение: – Дэ-вэ, деленное на дэ-е-по-е дэ-омега-по-е дэ-омега-по-ню…
Мы молчали и ждали, чем он кончит. Витька аккуратно положил передо мной листок и засмеялся.
– Парни, – сказал он, – вообразите на минуточку, что один из этих джексонов, трейманов и уалдов чуть-чуть ошибся. Ну, скажем, вместо дэ-е-по-ню поставил дэ-е-по-кси… Я, конечно, того… немного преувеличиваю, но предположим на минуточку, что я прав, мог же кто-нибудь из них ошибиться? Может быть, в тот вечер Джексон был в плохом настроении или от Треймана ушла жена, да мало ли причин может быть… мог же ошибиться кто-нибудь из этих ориров, сардов, крюгеров, на которых вы ссылаетесь? Ведь в нашей работе десятки таких фамилий. А если поглубже копнуть, то и сотни… А ведь фамилии-то принадлежат человекам, которым, как известно, свойственно ошибаться. Но мыто исходим из того, что все эти формулы, уравнения, теоремы – стопроцентная истина, пересмотру и обжалованию не подлежащая… Нуте-с?
И он с каким-то торжеством посмотрел на нас.
– Дальше, – спокойно сказал Ольф.
– А дальше то, что я говорю «пас». И вам советую сделать то же. Ничего у вас не получится. И кому все это нужно? Чего мы добьемся? Только угробим время и здоровье. Это же просто смешно. Мы же недоучки, дилетанты, кустари. И вообще надо быть круглым идиотом, чтобы заниматься релятивистской теорией. В ней же никто ни хрена не смыслит. Одни сплошные гипотезы и предположения. И вы всерьез уверены, что выберетесь из этого болота сухими, да еще и откроете что-нибудь? Беретесь соревноваться с Ландау, Понтекорво, Гелл-Манном, Швингером? Может быть, вы и Эйнштейна возьметесь опровергать?
– Если понадобится – почему бы нет, – сказал Ольф.
Витька смотрел на нас.
– У тебя еще что-нибудь есть? – спросил Ольф.
– Да, – не сразу сказал Витька. – Я женюсь.
– Это на ком же? – безразлично поинтересовался я.
– На Тане.
– Тогда тебе надо говорить – не женюсь, а выхожу замуж, – сказал Ольф. – И ты уже предложил ей руку и сердце? Тебе ответили согласием? Назначили день свадьбы?
Витька молчал.
– Что, начинаешь устраивать свое будущее? – продолжал Ольф. – Московской прописки захотелось? Приличной жратвы?
Витька молчал.
Ольф приподнялся и перегнулся через стол, глядя прямо ему в глаза, и негромко спросил:
– Как жить-то будешь, человек?
Тогда Витька поднялся и вышел.
Месяца через два была его свадьба. Виктор встретил меня в коридоре и пригласил нас обоих. Я сказал, что мы не придем. Он только беспомощно пожал плечами:
– Ну, как знаете…
Два дня я еще пытался работать, а потом не выдержал и пошел к Ангелу. Его не было – уехал в Дубну. «По твоим дурацким делам», – сердито сказала мне Нина, его жена. Я молча проглотил «комплимент» и вернулся к своим выкладкам.
Аркадий сам пришел ко мне в тот же вечер, в двенадцатом часу. В руках у него была тощая картонная папка с моими выкладками.
– Привет, – сухо бросил он, сел за стол и стал развязывать папку. – Давай поговорим.
– Давай, – согласился я, чувствуя, как отвратительно заныло где-то под ложечкой.
– Прежде всего я хочу кое о чем спросить тебя. – Аркадий протянул мне листок. – Это уравнение ты хорошо проверил? В частности – некоммутативность операторов исключается?
– Да.
– Отлично, поедем дальше.
Он задал мне еще несколько вопросов, я обстоятельно ответил и со страхом ждал, что он скажет. Аркадий не торопился. Он долго разминал сигарету, закуривал, разглядывал меня и был таким серьезным, каким я никогда его не видел.
– А теперь слушай меня внимательно, – наконец сказал он. – Я не могу гарантировать, что в вашей работе нет ошибок. Многое сделано слишком приблизительно, многое надо было бы проверить тщательнее и строже. Не ваша вина, что вы не смогли этого сделать, и это, конечно, ничего не меняет. Но я не вижу в вашей работе никаких ошибок, – отчетливо сказал он. – Больше того – я уверен, что их нет.
Я засмеялся.
– Здорово! Если быть логичным, придется признать, что мы совершили гениальное открытие. Мы доказали, что четность сохраняется даже при слабых взаимодействиях. Ничего себе… Значит, Ли и Янг зря получили Нобелевскую премию? Если уж им дали ее за свержение закона сохранения четности, то что же нам полагается за восстановление этого закона? Может быть, две Нобелевские премии? А как же знаменитый эксперимент с кобальтом-шестьдесят? Его мы тоже опровергли? Интересно, каким образом? Простым росчерком пера? Ха-ха… Ну почему ты не смеешься? Разве это не смешно?
