Владимир Николаевич слегка изменился в лице, но удостоверение показал. Показал ему и я свой билет Союза писателей, чтоб соблюсти, так сказать, ритуал.
– О чем будем говорить? – спросил я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и достоинство.
– Давайте пройдем в кафе – здесь недалеко. Кстати и кофе попьем, – сказал Владимир Николаевич спокойно.
Естественно, у меня мелькнула мыслишка: «Знаем, какое кафе!», но я безжалостно ее отогнал. И правильно. Мы действительно вошли в небольшое кафе, где было совсем мало народу и оказался свободный столик. Владимир Николаевич сел и изящно облокотился на стол.
– Не к чему вызывать в кабинет, правда ведь? – сказал он, опять с улыбкой взглянув на меня и, очевидно, поняв мои мысли. – Там обстановка настраивает не так. Давит на психику.
Настороженность моя не прошла, но я почувствовал, что Владимир Николаевич, как это ни странно, начинает мне нравиться. Улыбка у него была как бы даже мальчишеская и, по-моему, без всякой скрытой многозначительности.
– Ну, так слушаю вас, – сказал я.
Владимир Николаевич посмотрел на меня и опять улыбнулся. Он, видимо, очень хорошо понимал мое состояние, но, похоже, не собирался ни пользоваться им, ни иронизировать.
– Сейчас, – сказал он. – Только кофе закажем.
Подошла официантка, он заказал кофе и два пирожных.
Мне потом говорили – да я и сам тогда понимал, – что производить хорошее впечатление, вызывать симпатию и чувство доверия – профессиональный долг людей этой профессии. Тем не менее я внимательно прислушивался к своим ощущениям и чувствовал, что мой инстинкт самосохранения молчит, чувства опасности не возникает. Может быть, потому, что не было в Санине ни какой-то чрезмерной вежливости, ни сахарной сентиментальности, ни тупой многозначительности. Была простота и легкий оттенок понимания и сочувствия.
Официантка отошла, а Владимир Николаевич спокойно достал из бокового кармана пиджака небольшую фотографию и протянул мне:
– Вы знакомы с этим человеком?
На фотографии был Каспаров!
– Конечно, – не задумываясь, сказал я. – Это Виктор Каспаров, герой моей повести. Положительный герой, – добавил я на всякий случай.
– Положительный? – Владимир Николаевич с искренним, как мне показалось, недоумением смотрел на меня.
– Да, положительный, – утвердительно кивнул я. – Один из самых главных. Если не самый главный.
– Вот так номер. – Владимир Николаевич, все так же недоумевая, покачал головой. – Вы давно виделись с ним?
– Недавно. Он был у меня как раз перед Новым годом. В декабре.
– Был у вас? Дома? А зачем?
Владимир Николаевич, как мне показалось, заметил, что его вопрос прозвучал на этот раз слишком официально, и тут же добавил:
– Видите ли, его разыскивает милиция. Это странно – то, что вы сказали. Положительный герой?.. Но зачем же он все-таки приезжал, если не секрет?
Тут я, как мог, коротко, рассказал о деле Клименкина, о роли в нем Каспарова. Сказал и то, что повесть давно написана, но ее никак не печатают, а теперь вот новое происшествие с ним, и на него накручивают дело, хотя он никоим образом не причастен к автобусной аварии. Ясно, что это – месть, попытка свести старые счеты.
Владимир Николаевич слушал меня с нескрываемым интересом. Я подумал: а что, если дать ему повесть? Вдруг это поможет Каспарову?
– Каспарову нужно помочь, – сказал я. – Вы сами убедитесь, если прочитаете повесть. Она строго документальна. Хотите?
– Что ж, хорошо, – живо откликнулся Владимир Николаевич. – Конечно. Когда вы сможете дать мне рукопись?
– Хоть сегодня, хоть завтра, когда вам удобно, – сказал я.
– Договорились. Я прочту, а тогда подумаем, что делать дальше. Может быть, вы правы, и ему действительно нужно помочь. Бывает, что милиция да и прокуратура творят не совсем хорошие дела, особенно на местах. Правда, вот что неясно: зачем он скрывается? Ведь объявили всесоюзный розыск и даже нас подключили.
– А теперь второй вопрос, давний, – сказал Владимир Николаевич, помолчав. – Скажите, что, по-вашему, нужно сделать, чтобы пресечь или как-то ограничить хотя бы самостоятельную цензуру редакторов в журналах и издательствах? – Он внимательно и открыто посмотрел на меня. – Как бороться с тем, что они берут на себя больше, чем нужно? Вы же знаете, наверное, что спрос на нашу литературу на международном рынке весьма невысок сейчас, мы не выдерживаем конкуренции с зарубежными издательствами. И с молодой литературой проблема остра, пробиться молодым нелегко. Не случайно ведь и постановление принято. Что вы думаете по этому поводу?
