— Так как же так, я вот все думаю: ты предлагаешь, значит, тебе выгодно, а одновременно, выходит, выгодно и мне? Правильно я понимаю?.. Но дело-то остается одно и то же. А разве могут быть две выгоды у одного дела? По-моему, нет…
И сколько Михаил ни воевал с ним — все впустую.
— Прибавляется у одного, убавляется у другого. Такой закон, — непробиваемо твердил директор. — Если у тебя пять рублей, то как их ни разложи по карманам, шесть ни за что не получится.
— Но у вас ведь буровые станки простаивают больше половины месяца! — выходил из себя Михаил.
— Ну и что? — отвечал директор. — Пить-есть они не просят.
— Но на них же накручивается огромная амортизация!
— Ну и что? Дольше не износятся — оправдают себя. Вон как штаны: будешь каждый день носить — и года не проносишь, протрутся на заднице, а если только по праздникам их надевать — и на десять лет хватит. Или не так?
Он хитро, умно прищуривался…
Но Михаил уже не мог остановиться.
— Раз так, — странно мстительно заявил он как-то перед Вадимом, — я начну с объединения всех взрывных работ!
Поселок, а точнее уже город, был небольшой, — прижатый к речке Березовке полукольцом сопок, но почти возле каждой сопки пристроился завод — цементный, щебеночный, мраморный, известковый. В обед и вечерами это полукольцо, как оборонный вал, грохотало и окутывалось дымом — хоть снимай военное кино. А не так давно открыли неподалеку от поселка еще и угольный разрез — и там тоже палили по меньшей мере два раза в день.
— В общем, так, — плотоядно рычал, потирая руки, Михаил. — Я построю спецтупик для разгрузки взрывчатки. Всем этим заводам некуда будет деться, как пойти ко мне на поклон. И тут-то я всех их, в том числе и Прямкова, возьму за горло!
Так вот и был заложен первый, гнилой, как считал Вадим, камень в основание управления…
Заводы пока разгружали взрывчатку где попало: на станционных путях, на заводской территории — порой прямо под окнами частных домиков Нахаловки: взорвется вагон — и фундамента от этих домиков не найти.
При инспекторах, правда, выгоняли людей на улицу, за опасную зону, зимой увозили их к Дворцу культуры цементников, в тепло. Но всегда это было с криками, с руганью. Особенно активничал дед Митрофанов, бывший учитель, тощий, больной, злой.
— Я тебе, гад, дам! — задыхаясь от ярости и кашля, с кровати дотянулся он раз костылем до Михаила, когда тот с рабочими пришел выселять его. — Ты посмотри, что на улице: мороз под сорок, у меня температура…
Дед нарочно не одевался, лежал на кровати в одном исподнем, с мокрым полотенцем на голове, глядя огромными, черными, будто бы трупно провалившимися глазами, и трясся, как паралитик. Даже жутко становилось.
Но работа есть работа, как объяснил рабочим Михаил. Деда спеленали всей бригадой и унесли к автобусу. Он куда только не писал после жалобы, собирал под ними подписи, требовал «суда и следствия». И главным образом над Михаилом.
«А что, прикажете оставлять опасный вагон на путях из-за одного строптивого человека?» — легко и разом отписался Михаил во все инстанции.
Но от костыля у него долго болел бок — подозревали даже, что чуть ли не отбита почка.
Михаил задумал тупик образцовый: с эстакадами, с ограждением участка разгрузки колючей проволокой, с постовыми будками, с домиками для отдыха и обогрева, а главное, — он сумел застолбить для этого место среди болота, где на километр в округе не мог поселиться и построиться никто.
И именно на тупике Михаил и сорвался в первый раз. Ни денег, ни материалов, ни людей ему еще не выделили, а он уже развернулся вовсю: отсыпал полотно — гнал на болото машины со вскрышного уступа, переплачивал за километраж шоферам, где-то доставал — обменивал железобетонные плиты, сваи, набрал шабашников.
Гришу-крановщика, запойно вислоносого, горластого, поймать на заводе стало невозможно: с утра до вечера крутился он у тупика — будто бы случайно проезжал туда-сюда — все выжидал, когда Михаил махнет ему.
— Четвертачок-с!.. Такса! — сразу же, докувыркавшись до площадки по рыжим, расползавшимся под колесами глиняным навалам, предупреждал он, еще не зная, какая работа предстоит. — И только наличными.
— Я оформлю на тебя законный наряд, — пробовал было на первых порах осадить Гришу Михаил. — В зарплату получишь!
— Поищите дураков в другом месте! — оскорбленно орал Гриша, то выскакивая из кабины машины на землю и дергая за пояс мешком висевшие на нем штаны, то запрыгивая на подножку снова. — Наше вам с кисточкой… Ваш спецтуппк по мне хоть тыщу лет не будь. В гробу я его видал…
В табеле Гриша тоже не хотел значиться:
— Чтоб потом какой-нибудь дурак пальцем тыкал: на окладе, мол, а откуда наряд?
И Михаил шел на все: завел ведомости на подставных лиц, получал за них зарплату: сам же расписывался — левой рукой, правой, вкривь, вкось. Тот же Гриша проходил у него и как Николаев, и как Ананян, и как Игнатов.
С Гриши и началось: заломил однажды ни с того ни с сего пятьдесят рублей — хоть и загрузить-разгрузить надо было всего две плиты.
— Теща болеет… Сидорыч долг просит… Забор падает… — буровил он.
Но Михаил уперся: