— Нет, сынок, все справедливо…
И Максим даже затылок отдернул…
Николаев, вспомнив это, совсем расстроился и вышел на лоджию.
Мужики внизу делали, оказывается, погреб. Вырыли яму, уложили швеллера и сейчас поднимали кирпичную горловину. Работали мужики, как будто играли: один кидал кирпич: «Опля!» — другой ловил его: «Опля!» — и тут же укладывал. Тела у них были загоревшие, бугрились мышцами. Ярко светило солнце, тянул легкий ветерок — и Николаеву самому, до зуда в руках, захотелось спуститься к ним, врезаться штыком лопаты в землю, с силой швырнуть ее под горловину, потом врезаться снова и снова…
«Черт! — злился он. — А я в четырех бетонных стенах задыхаюсь, сижу, как цепями прикованный…»
Он раздавил о перила сигарету и швырнул ее вниз…
Все упиралось, в общем-то, именно в объективность.
Когда Николаев, по приезде, рассказал жене о том, как воспринял он встречу с родней, та неожиданно вступилась за свою двоюродную тетку:
— А за что ее осуждать? Ничего нет стыдного в том, что они с клубники на машину накопили. Сами, своим трудом…
Впрочем, это не было неожиданностью. Еще давно, когда они только поженились и еще не научились сводить концы с концами, жена настаивала на том, чтобы завести сберкнижку. Они тогда чуть не разошлись — что-то нехорошее уловил в этом Николаев.
А сейчас он вдруг заколебался.
— Такой уж век, — убеждала его жена. — Стыднее, наверное, что у тебя вот машины нет… Нет, и вряд ли будет…
Сыны как-то с завистью рассказывали, что отец Андрея, ихнего приятеля, купил «Жигули» и даже катал их по городу.
— На машине здорово, — захлебывались они и явно повторяли чужие слова. — Всю зиму будешь с солеными груздочками…
Отец Андрея торговал в баре пивом — и Николаев догадывался, откуда у того образовался капитал, но вслух, при сынах, об этом ни разу не говорил.
«А так получается, будто и баба Нюра такая же…»
«Но и не лучше!» — все же никак не хотел он согласиться.
Обида за какие-то свои несостоявшиеся мечты, ожидания заслоняла все. И век, как говорила жена, тут ни при чем. Приплетались опять сентенции типа: век — это мы, и от нас зависит, какой он есть и каким будет…
Мужики внизу закончили работу: расстелили на обитой жестью крышке погреба газеты и ужинали. Перед ними стояли стаканы, бутылка. Мужики уже явно выпили и о чем-то неспешно, глядя на тихий красноватый закат, говорили. Были в их позах и усталость, и заметное удовлетворение — извечное счастье от завершенной работы.
Николаев давно не испытывал такого…
Он вспомнил вдруг, что жена уже вторую неделю просила отремонтировать дверцу шкафа на кухне, — отчего-то торопясь, обжигаясь, смял, кинул вниз окурок, достал из ящичка в прихожей инструменты.
Вколотил в шарнир два гвоздя, потом проверил створки настенных шкафов, постучал молотком и там — и ему от этого стало немного легче. Появилось ощущение, что день прожит не совсем зря…
Баба Катя, как называет ее Женька, поет, задумчиво глядя вдоль реки:
Она смолкает на время — только тихо поскрипывает деревянным порожком, на котором сидит, — а потом начинает снова — вполголоса, в лад со скрипом:
По счастливой случайности я тоже Вовочка, хотя давно уже никто не называет меня так, и мне легко и сладко, как в детстве, дремлется под ее песенку. Солнце щекочет мои ресницы, иногда шершаво проползает вдоль борта ленивая волна, а металлическая палуба дебаркадера приятно тепла, уютна, — и хочется нежиться, лежать так без конца.
Я заехал сюда попутно — посмотреть на загадочные гранитные глыбы с рисунками — о них как-то писалось в газетах, но мне не повезло: на днях прибыла вода и глыбы оказались под ней. Местные мальчишки предлагали мне акваланг — они на моих глазах, без ничего, ныряли там, несмотря на то, что в прошлом году одного затянуло водоворотом. Но я рисковать не стал, тем более что мне предстояла другая, скорая, командировка в эти края…
На дебаркадере нас пятеро: я, она, эта хозяйка дебаркадера, два ее внука и доктор, ее сын.
— Но он не такой доктор, который лечит, — говорит она мне, для чего-то озирается, снижает голос, — атомщик… Черт их, в общем, разберет! — добавляет она громче.
Доктор приехал, кажется, тоже вчера, а сегодня, с утра, умчался со своим сыном в дальний, за мысом, поселок, где рос он когда-то и где сейчас, зимами, жила до сих пор она, его мать.
— Оба внука докторовы? — спрашиваю я.
— Нет. Это другого… Инженер он, на заводе.
— У вас такие сыны, а вы вот?.. — начал было я и, внезапно покраснев от нелепости своего вопроса, прервался.