«Интересно, что он думает сейчас?» Она не открывала глаз, молчала. А он все, наверное, смотрел. Вдруг ей стало казаться, что он, высокий, сильный, в эту секунду крадется к ней и вот сейчас, сейчас-сейчас, обнимет ее, прижмет к себе, нежно, а потом все крепче, крепче. У нее перехватило дыхание.
Откуда-то издалека он спросил:
— Устала?
Она тяжело передохнула, открыла глаза. Он стоял, опершись на палки, глядел на нее и улыбался своей полусмущенной улыбкой. Она молча покачала головой.
Потом они шли дальше.
— Валентин, тебе хорошо здесь? — спросила она.
— Хорошо, — ответил он.
— А почему?
— Почему?.. Потому что здесь красиво.
Он совсем не понял ее. Ей хотелось, чтобы он сказал: «Мне хорошо, Тася, потому, что здесь красиво, и потому, что здесь ты. Главное, потому что здесь ты».
Но он совсем не понял ее вопроса.
— Пойдем домой, — сказала она. — Я очень устала.
Она действительно вдруг почувствовала себя разбитой, опущенной. Валентин молча согласился.
Вечером они сидели у нее в комнате. Света не зажигали. Комната приятно освещалась неяркими бликами от топившейся печки. Они долго молчали, думали, вероятно, каждый о своем. Потом Тася вдруг громко спросила:
— Валентин, я очень некрасивая?
Он повернулся к ней и посмотрел, словно видел ее впервые.
— Почему? — мягко проговорил он. — Почему ты вдруг решила, что ты некрасивая?.. Наверное, ты красивая, Тася.
Он помолчал с секунду, потом улыбнулся своей застенчивой улыбкой, пояснил:
— Понимаешь, мне трудно судить… когда долго видишь одного и того же человека, то никогда не скажешь, красив он или некрасив… Понимаешь?
Перед самыми выборами Валентин уезжал дня на два в свою геологическую партию. Партия находилась далеко, в лесу. Валентин был начальником, и в поселке ходил слух, что будто бы он на самом деле обнаружил за Кучерявой сопкой какой-то очень дорогой металл. Но сам же он никогда об этом не рассказывал. Правда, один раз шутя пожаловался Тасе, что на него вдруг куча денег обрушилась, а за что, про что — Тася не знала.
В день выборов погода выдалась метельная, с морозом, а вставать пришлось рано, когда еще не было шести часов. Хотелось спать, было холодно, вчерашний вечер тянулся долго, одиноко, и Тася чувствовала себя неважно.
Но потом музыка, яркий свет, шутки и смех в клубе — все это оживило ее. Уличная стужа загоняла людей сюда, на участок, где работал буфет, где было вино, водка. Весь день тут плясали, пели.
Домой она возвращалась уже после часа ночи, когда вскрыли урну, когда подсчитали голоса, немножко выпили. Спать не хотелось, но было грустно и думалось о Валентине, о том, что где-то в лесной сторожке слушает он сейчас вой ветра и, может, вспоминает о ней. И еще о том, что скоро вернется он и опять закрутятся, полетят безудержно быстрые счастливые вечера.
«Валя, милый, мне без тебя совсем-совсем плохо», — думала она.
Она набрала на улице дров, угля и, прямо не снимая пальто, стала растапливать печь. В комнате было холодно. На подоконник навьюжило легкую снежную дорожку, и дорожка не таяла.
«Сейчас, сейчас я раскочегарю», — шептала Тася.
Она совсем не слышала шагов в коридоре — вероятно, он подкрался на цыпочках и постучал. Она даже нисколько не испугалась, словно ждала этого стука, вскочила, сама распахнула дверь и приглушенно вскрикнула:
— Валя!.. Так я и знала…
Он вошел раскрасневшийся, тоже, видимо, только что с мороза и силился улыбнуться. Озябшие губы плохо подчинялись ему.
— Скажи тпру, — сказала Тася.
— Ту, — сказал он и рассмеялся.
Потом нагнулся к печке, длинный, всклокоченный, присел и стал растапливать сам. Дрова вспыхнули сразу, и в трубе приятно загудело.
— Тасенька, это здорово, что ты не спишь, — говорил Валентин, не закрывая дверцу печки и протягивал к огню скрюченные от мороза пальцы. — Все. Закончилась моя работа тут. Завтра я уезжаю…
Он, все так же сидя на корточках, продолжал говорить о прощальном ужине, еще о чем-то, а она отупело смотрела на него и молчала. Какой-то бессвязный сон — не сон наваливался на нее: все вроде бы было наяву, но как-то перепуталось, и то вдруг становилось очень отчетливым, ясным, а то словно сознание отключалось.
Валентин бегал к себе домой, принес коньяк, шпроты, хлеб. На печку поставил картошку в мундирах. В комнате все еще было холодно. Тася стояла, прислонившись спиной к чуть потеплевшему обогревателю, видела, как Валентин ходил, что-то делал, но ничего не понимала.
— Это очень славно, — говорил Валентин, — что здесь в поселке была ты. Мне было интересно с тобой… И я уже привязался к тебе… Ты же знаешь, какой я привязчивый…
«Господи, что он говорит? — думала Тася. — Что он говорит?! Зачем?..»
Завывала вьюга, сухие колючие снежинки щелкали в стекла, за окном мелькало, кружилось все.
— Когда слышна только вьюга, — говорил он, — то кажется, что ты один-единственный на свете…
«Господи, что он говорит?! Ведь он же завтра уезжает…»
Все было не то, не главное.