Утром они улетали в Каир, к пирамидам, но отношения с Викой у Вадима Николаевича неожиданно испортились. Она избегала его: и в автобусе, и в самолете не садилась рядом, на его вопросы отвечала отрывисто, невнятно. Вначале ему казалось, что просто Вика почувствовала себя виноватой перед ним — и раз даже попытался объясниться:
— Не мучайся, Вика… Ты тут ни при чем…
Но она, в свойственной ей манере, отрубила:
— А ты бы хотел свалить все на меня?
И тогда он стал думать, что в чем-то и как-то не оправдал ее надежд…
На «Свет и звук» их повезли в первый же день. Была звездная ночь, такая же, вероятно, как и много тысячелетий назад, и тянул свежий ветер, а не видимый где-то прожектор, восходящей луной, слабо освещал только их, пирамиды, доподлинно существовавшие в те, неправдоподобно далекие, времена — все же остальное оставалось во мраке…
Потом замелькали огни, донесся гул многотысячной толпы, стоны, свист плетей, скорбные плачи женщин.
Поймите, поймите и примите нас, таких же, как и вы… И осколки глиняных сосудов, и корявые каналы наши, и горы из камней над гробницами фараонов — все это лишь напоминание о нас, о том, что мы были здесь, на земле, — только чуть раньше вас…
Прожектора попеременно высвечивали то пирамиду Хефрена, то Хеопса, а то его матери — синеглазой и русоголовой красавицы…
— О прекрасный день, день чудесного опьянения, — вдруг страстно и точно у самого уха прошептал девичий голос. — Я проведу этот день рядом с тобой… — Девушка смолкла и потом, чуть слышно, словно выдохнула: — Клянусь Амоном, я приду и одежду принесу в руках…
Вадим Николаевич невольно взглянул на Вику — она сидела через несколько человек от него — и увидел на ее щеках слезы.
Он встал и, пригибаясь, чтобы никому не помешать смотреть представление, пошел к автобусу.
…Помните, люди, всегда и везде не было ничего прекрасней любимой, бегущей по цветущему лугу…
За зрительной площадкой было темно — хоть глаз коли. Он шел наугад, чувствуя себя словно вынырнувшим из веков, ища ориентиры, прислушиваясь. А все тот же страстный и умоляющий голос повторял и повторял:
— Люди… всегда и везде… всегда и везде… люди…
Жену впустили, как только его привезли из операционной. Он слева и справа был обставлен капельницами, резиновые выводные трубки опускались в банки, стоявшие на полу, свернутая поясом простыня прижимала его к койке. Полагалось двое суток отлежать неподвижно, на спине, но он не выдерживал — а порой и забывался, — и тогда рвал вены иглами капельниц, трубки сбивались, буроватая жидкость начинала глухо капать на пол.
— Саша… Сашенька… — успокаивала Лена, положив прохладную ладонь на лоб.
Она все эти дни была рядом, ела неизвестно что и практически не спала. Ее и без того постоянно выматывала бессонница, а тут приходилось проводить ночи, возле койки, на низкой лавочке, спиной к отопительной батарее — и он видел, как мучается она, особенно когда укладывалась старушка, дежурившая у соседнем койки. Старушка умудрялась как-то ловко, калачиком, расположиться на лавочке и мгновенно засыпала — с храпом, с присвистом. Лена негромко покашливала, позвякивала ложечкой в стакане, — но старушка на эти звуки не обращала внимания. Зато она улавливала малейший стон своего старичка.
— А?.. Что, Коля? — спохватывалась старушка, оборвав порой на самом запеве храп. — Поправить бинт?.. Водички?..
Она могла тут же, шустро просеменив за водой, со смехом рассказать:
— А знаешь, Коля, кого я сейчас во сне видела? Бабку Аграфену!.. Сроду на коне не сидела, а тут взгромоздилась, как квочка, расшарашилась… Ну черт те что!
А рассказав, старушка снова скрючивалась на лавочке, и уже через пять-десять минут возникал сперва тихий, но все нарастающий и нарастающий рокот.
Лена глотала таблетки, затыкала уши…
Александр Иванович несколько раз упрашивал ее пойти домой, но сам же понимал, что все это пустые слова: надо было без конца менять банки, повязки, следить за ним…
— И чего тебя понесло туда?! — выговаривала Лена. — Полный аппарат народу — а лезешь кругом сам. Нянчийся теперь с тобой!
У Лены в институте шли какие-то пересчеты по сметам, двое из ее сплошь женского отдела находились в декретном отпуске, двое болели, работы накопилось выше головы — и вот теперь еще она сидела с ним, правда, в счет положенных ей отгулов.
Он временами представлял, как должна была Лена ненавидеть его сейчас из-за всех своих неотложных дел. Но то, как она клала ладонь ему на лоб, как говорила: «Сашенька, милый, потерпи…» — как болезненно морщилась, когда сестра долго не могла попасть иглой ему в вену, — разуверяло его.
И все же на третий или четвертый день она не вытерпела:
— Я должна съездить на службу, понимаешь? А Таня посидит тут вместо меня, хорошо?
Ее, оказалось, уже разыскали институтские, звонили: «Мы, конечно, понимаем, что вам не до этого… Но что делать? Производство есть производство…»
По она дождалась, когда появилась уверенность, что он выкарабкается: ему убавили капельниц, разрешили понемногу ворочаться.
— У Танюши сессия… — напомнил он. — Ты уж особенно не нажимай на нее…
Лена обиделась: