Я сидел, скрестив ноги, с Дневниками на коленях, передо мной были сложенные обрывки бумаги. Я чуть повернулся, боясь их забрызгать, и сблевал на Плиты. Меня трясло.
Я принес себе попить, а заодно тряпку и еще немного воды, чтобы убрать рвоту.
Я ошибался. Другой мне не друг. И никогда им не был. Другой мне враг.
Меня по-прежнему трясло. Настолько, что я не мог поднести к губам чашку с водой.
Когда-то я знал, что Другой мне враг. Вернее, это знал Мэтью Роуз Соренсен. Но, забыв Мэтью Роуза Соренсена, я забыл и это.
Я забыл, но Другой-то помнил. Теперь я понимал: он боится, что я вспомню. Он называл меня Пиранези, чтобы не произносить имя Мэтью Роуза Соренсена. Он говорил слова вроде «Шафтсбери» и смотрел, не пробудят ли они воспоминания. Я ошибался, когда сказал, что Шафтсбери — бессмыслица. Это слово, имевшее смысл для Мэтью Роуза Соренсена.
Но почему Другой помнит, а я — нет?
Озарения приходили одно за другим. Голова как будто трещала под их весом. Я стиснул ее руками и застонал.
Но что сделать, чтобы наверняка не забыть снова? Я представил, что все забываю, вновь становлюсь его другом и бегаю по дому — измеряю, фотографирую, собираю для него сведения, а он все это время надо мной смеется! Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет! Ни за что! Я сжал голову руками, как будто мог силой удержать в ней воспоминания.
Я возьму пример с 16, соберу в Вестибюлях мраморную гальку и выложу буквы. Метровые буквы! ПОМНИ! ДРУГОЙ ТЕБЕ НЕ ДРУГ! ОН ХИТРОСТЬЮ ЗАМАНИЛ МЭТЬЮ РОУЗА СОРЕНСЕНА В ЭТОТ МИР РАДИ СОБСТВЕННОЙ ВЫГОДЫ! Если надо будет, я наполню один Зал за другим огромными надписями!
Во мне вскипела жгучая ярость.
Зачем, зачем я сказал ему о Потопе? Если бы только я прочел это все раньше! Я бы мог умолчать про Потоп! Дождался бы четверга, ушел в Высокое Безопасное Место и оттуда смотрел бы, как он тонет. Да! Именно этого я теперь хочу! Я вернусь к Другому. Буду улыбаться, смотреть, как обычно, и обману его, как он обманул меня. Скажу, что ошибся насчет Потопа. Никакого Потопа не будет. Приходи в четверг! Будь в этих Залах, прямо посередине!
Но конечно, Другой сказал, что не будет здесь в четверг. Он никогда не бывает здесь по четвергам. Он будет в безопасности в своем Мире. Не важно! Ярость подсказала мне хитрый план. Во вторник Другой придет на встречу — он всегда приходит по вторникам. Я схвачу его и — вот этими руками! — свяжу рыболовной сетью. У меня две сети. Они из синтетического волокна и очень прочные. Я привяжу его к Статуям во Втором юго-западном Зале. Два дня он будет связан. Будет мучиться, зная, что грядет Потоп. Может, я принесу ему попить. Может, нет. Может, я скажу: «Скоро у тебя будет вдоволь Воды!» А в четверг Приливы хлынут в Двери, и он будет вопить и вопить. А я буду смеяться и смеяться. Буду смеяться так же громко и долго, как он смеялся над Мэтью Роузом Соренсеном, когда обманом заманил его сюда…
И тут я забылся…
Я забылся в долгих, отвратительных мечтах о мести. Я не вспоминал об отдыхе. Не думал о том, чтобы поесть или попить. Шли часы. Не знаю сколько. Я бродил по Залам, и вновь и вновь в моем воображении Другой тонул или падал с Высоты. Иногда я выкрикивал ему в лицо обвинения, иногда надменно молчал, а он тщетно молил объяснить, за что я на него ополчился. И каждый раз я мог его спасти, но не спасал.
Эти фантазии совершенно меня опустошили. Вряд ли я бы так изнемог и обессилел, если бы и впрямь убил кого-нибудь сто раз подряд. У меня болели ноги, спина, голова. Глаза и горло саднило от слез и крика.
Когда наступила ночь, я вернулся в Третий северный Зал, рухнул на лежанку и уснул.
