Мазур не двигался. Он давным-давно мог бы больно настучать всем троим по организму, но хотел, чтобы настала полная ясность, и свои намерения они обозначили предельно четко. Чтобы и возмездие было полностью адекватным.
Дождался, ага! Тот, что справа, вдруг метнулся вперед с недюжинным проворством, способным застать врасплох и менее тренированного человека, в руке у него сверкнуло что-то остро-продолговатое — опасная бритва, ну да! — и Мазур, уклонившись, привычно подбил его ногу, перехватил кисть, выкрутил руку, наподдал носком тяжелого ботинка по выпавшей бритве — и она, сверкнув на солнышке, улетела в проем.
Точным пинком под ребра Мазур отправил противника к стене. Двое оставшихся, чуть обескураженные, но не потерявшие боевого духа, насели с двух сторон, тот, что пощуплее, ожесточенно размахивал такой же бритвой, а в руке у верзилы посверкивал ножик посерьезнее, коему оставался один шажок до мачете, не более.
Дела пошли совсем серьезно, и для сантиментов не было ни времени, ни места. Верзила, более неповоротливый, чем хилый напарник, был все же поопаснее, и Мазур в первую очередь уделил внимание ему — пропустил слева от себя руку с ножом, следя, чтобы ненароком не поскользнуться на свежей коровьей лепешке, нанес удар коленом в пах, поймал могучее запястье, в секунду примостил его на ребро верхней доски, как на плаху, резко ударил. Нечеловеческий вопль, нож улетел на шпалы, верзила впечатался лбом в среднюю доску так, что она едва не вылетела.
Вот теперь можно было без помех заняться шустреньким, единственным оставшимся в строю. Он отпрыгнул, уже соображая, что дела плохи, с исказившейся харей манипулируя перед собой нехитрым, но опасным оружием.
«Брось игрушку», — жестом показал ему Мазур.
Ноль эмоций — шустрик, брызгая слюной и тщетно пытаясь напугать противника грозными воплями, дергался вправо-влево и взад-вперед, бросая взгляды на скорчившихся в соломе и дерьме дружков, в отчаянной надежде, что они все же оклемаются и подмогнут.
Мазуру эти половецкие пляски надоели, и через пару секунд он шустрика
Мазур перевел дух, отступил и прижался спиной к стене, прочно стоя на ногах. Троица помаленьку приходила в себя, они один за другим вставали на четвереньки, а там и на ноги, зло сверкая глазами, что твои киношные вампиры, бормоча, судя по тону, угрозы. В дерьме они перемазались качественно.
Мазур досадливо вздохнул. Было совершенно ясно, что перемирием тут и не пахнет. Едва оклемаются, пойдут в атаку по новой — есть такой человеческий тип, пока руки-ноги не переломаешь на хрен — не успокоятся…
А до места назначения пилить не менее трех часов. Что же, провести их в пошлых потасовках? Нужно отдохнуть, набраться сил, да и пачкаться не стоит, нужно будет выглядеть в пункте назначения относительно приличным странником…
— Стоять! — рявкнул Мазур.
Бесполезно. Точно, они из тех, кому
— Ну, извините, — развел он руками. — Я-то, гуманист хренов, с вами по-человечески хотел договориться… Опа!
Вот
Нахмурясь, Мазур чуть опустил дуло и потянул спуск — плавно, без свойственной новичкам спешки. Тяжелая кольтовская пуля ударила в грязные доски аккурат на полпути меж ним и ощетинившейся троицей.
— Ну,
И он выразительным жестом указал на проем. Ага, поняли, какие там недомолвки — но не хочется им… А что поделаешь?
Он с не сулившим ничего хорошего лицом поднял пистолет на уровень лба верзилы, потянул спуск. Пуля вжикнула у того возле самого уха. Без всякой жалости Мазур рявкнул:
— Пошли вон, кому говорю!
Тот шустрик, что напал первым, первым и кинулся к проему, все оглядываясь, жалко кривя лицо, пытаясь разжалобить и понимая, что — не удастся… Мазур стоял с поднятым пистолетом, неумолимый, как судьба.
Подвывая, шустрик кинулся головой вперед — и тут же исчез с глаз, покатившись по насыпи.
— А тебе особое приглашение нужно, тварь? — заорал Мазур.
Второй шибздик бросился следом. Донесся его приглушенный вопль.
— Ну? — спросил Мазур, криво усмехаясь.
