Миссис Тейлор спросила, собираюсь ли я принимать исповеди и если да, то по каким дням. Я испытал острое чувство вины, какое испытываю нечасто. Отец Худек по-настоящему не верит в исповеди, и отец Фил тоже. Они не говорят этого но это видно по их поведению. Разговор с миссис Тейлор вставил меня вспомнить священников в монастыре Девы Марии Вифлеемской и как они по меньшей мере раз в неделю ездили в Гавану принимать исповеди. У нас в часовне исповеди принимались каждый вечер. Ходить на них было необязательно, но ты всегда имел такую возможность.
Я сказал миссис Тейлор, что буду принимать исповеди каждую субботу с двух до четырех часов, пока служу в приходе Святого Семейства. В отсутствие желающих исповедоваться я все равно буду ждать положенные два часа — это даст мне прекрасную возможность помолиться.
Это также избавит меня от искушения съездить в Нью-Джерси в субботу, которое неуклонно усиливалось в последние несколько недель. Я убеждаю себя, что, если не поговорю ни с одним из них, ничего и не испорчу. Возможно, так оно и есть, но вот сумею ли я побороть желание поговорить с ними при встрече? А если они заговорят со мной?
Проблем-то никаких. Отец Уол с удовольствием отслужил бы мессу за меня. Я бы купил билет на монорельсовый поезд, сделал пересадку в городе и добрался до места часа за четыре. Вечером я бы попросился на ночлег в каком-нибудь приходском доме. А утром вернулся бы.
Ничего сложного — но так я могу все испортить. Что, если мой отец решит не ехать на Кубу, а управлять казино поставят кого-нибудь другого? Что, если он не отдаст меня в монастырскую школу, поскольку я («тот высокий священник с видавшим виды лицом», как он часто называл меня) случайно скажу ему что-то не то? Тогда я навсегда потеряю Новию. Я все потеряю.
Я молю Бога избавить меня от этого искушения.
Написал ли я о Порт-Рояле все самое важное? Вроде да — и не самое важное тоже написал. Приведя корабли в порядок и пополнив экипажи, мы двинулись вокруг острова к бухте Лонг-Бей — Ромбо на «Магдалене», мы с Новией на «Сабине».
Там мы встретили шлюп, идущий под черным флагом. Капитан — маленький и подвижный, как его корабль, — попросил разрешения подняться к нам на борт. После короткой беседы с ним я вызвал на «Сабину» Ромбо и устроил совещание.
— Он говорит, что капитан Берт направился в Портобело, а не в Маракайбо, — сказал я всем. — У меня есть вопросы» и, уверен, у вас тоже. Давайте выслушаем их.
Ромбо ухмыльнулся. Ухмылка придавала ему сходство с голодной акулой — возможно, я уже упоминал об этом.
— Откуда нам знать, что вы говорите от имени капитана Берта? Докажите это, и я вам поверю.
Харкер вытащил из кармана сложенный в несколько раз лист бумаги:
— Вы читаете по-английски?
Ромбо помотал головой.
— Тогда я ничего не могу доказать вам. А вы читаете, капитан?
Я ответил утвердительно и взял бумагу. Дословно записку я не помню, но она гласила примерно следующее:
Я прочитал текст вслух по-английски, потом по-французски и наконец по-испански — из любезности к Новии, хотя знал, что она все поняла с первых двух раз.
Ромбо облизал губы.
— Вы верите этому, капитан?
Я пожал плечами и спросил Харкера:
— Он писал записку при вас?
— Да, капитан. Я видел, как он пишет, посыпает чернила песком и складывает бумагу. Потом он отдал послание мне. Все приказы я получил от него еще прежде.
— Он макнул перо в чернильницу семь раз, — сказал я. — По записке видно. Вы наблюдали за ним, капитан Харкер. Как выглядела его чернильница?
Харкер недоуменно уставился на меня. Новия хихикнула.
— Я дам вам время вспомнить, но вы должны были видеть чернильницу.
— Так точно, сэр. Я видел, капитан. Такая медная, не из больших. Вся медная, вроде бы никакого дерева. На ней еще ракушки, капитан. Я имею в виду — медные, а не настоящие. Двустворчатые ракушки, капитан.
Я повернулся к Ромбо:
— Я ему верю. А вы?
— Он правильно описал чернильницу?
Я кивнул.
— Он говорит, что капитан Берт направился к Маракайбо, — промолвила Новия. — Мы должны встретиться с ним там. Вам известно, почему он переменил свои планы, капитан?
