— Тем хуже для него, — резко сказал Рауль, — Надо быть толстокожим носорогом, кроткие и нежные существа не выживут в этом сволочном мире, поверь моему жизненному опыту, не такому богатому как у тебя, но достаточно горькому.
— Для чего же тогда живут сильные и добрые, если не для того, чтобы защищать слабых, кротких и нежных?
— Я не сильный и добрый. Я слабый и злой.
— Вы на себя наговариваете.
— Анри де Вандом не в меру чувствителен. Вот Ролан — другое дело. А ведь Ролан еще моложе, чем паж Бофора. Гримо, что-то тут не так! Тебе-то что до этого сладкоголосого неженки?
— Мне-то ничего, — проворчал Гримо, — Но вас же просила госпожа наша. Я думал, вы сдержите обещание.
— Да, матушка позаботилась, чтобы я не соскучился в обществе этих сосунков. Хотя, пока мы, к счастью, не на суше, я могу не утруждать себя и предоставить молокососам развлекаться самостоятельно.
Он машинально провел по струнам. Завалился в кучу подушек.
— А тут премило, правда?
— Правда, — сказал Гримо, — Поспите пока, я вас разбужу к ужину, если не хотите читать 'Записки' на трезвую голову, сударь!
— Подай шкатулку, — сказал Рауль, — Я не такой законченный трус.
— Мне — погулять? — спросил Гримо.
— Останься, — велел Рауль, — Может быть, кое-что понадобится уточнить по ходу действия.
— Как скажете, господин Рауль — согласился Гримо, — Тогда я, с вашего позволения, тоже займусь чтением. Я почитаю 'Дон Кихота' — с чего это ваш знакомец, Люк-живописец, решил, что я похож на ламанчского идальго?
— Хоть картину пиши! — сказал Рауль, — Странно, что мы этого раньше не замечали.
"Записки Мари Мишон" приводятся здесь в очень сокращенном варианте, только то из объемистой рукописи, что имеет непосредственное отношение к этой истории. Впрочем, полная версия 'Записок' , быть может, когда-нибудь будет достоянием читающей публики. Рукопись открывалась следующим посвящением:
Рауль отложил рукопись. Слова Гримо о Вандоме задели его. Он вовсе не считал себя 'слабым и злым' , скорее, наоборот. Но, вспомнив события сегодняшнего дня, Рауль признался себе, что его, 'сильного и доброго' , защищал 'слабый, кроткий и нежный' Анри де Вандом. Докатился! Анри, легкий, изящный, грациозный, опрокидывает его бокал на торжественном обеде. Все принимают неловкость пажа как должное. Из всех участников пиршества только его мать была способна на такое. И рука ее чуть дернулась. Но приятельница королевы, дама, принадлежащая к высшей знати, урожденная де Роган, могла ли допустить такую оплошность? А с пажа спрос невелик. Надо все же быть с Вандомом помягче, насколько это в моих силах, решил Рауль и продолжил чтение.
