Звуки сирен, вроде щупальцев воздушного спрута, тянулись отовсюду, до горла, до горла самого хотели.
Мертвецы, как те жмури джонга Скоура, но страшнее, потому что еще не помирали вообще, бежали к нам отовсюду.
Отдельные пешие тени. Военизированные геометрические фигуры, каре, клин, тороид…
Вот уже стали видны отсветы фар от мчащихся к нам правительственных машин. Поздно, ребята. Не хотели по-хорошему — получите, как сумею. А я не Будда, простите. Не Будда!
Я Карсон Нейпир, человек вольный и грешный. Жизнь люблю так, что, когда ее отнимают, собою уже не владею!
Когда я разгонялся в сторону ворот Физиков, сзади послышался первый треск амторианских пистолетов. Ничего удивительного в этом не было, хотя от Дуаре, казалось, в кресле остались одни глаза, так смотрела она, так огромно смотрела! Ее пугали дикие звери, нобарганы, вонючие спиногрызы, ожившие покойники!
Но в нее никогда еще не стреляли люди, высокие разумом.
Передняя часть самолета приподнялась, шасси оторвалось от поля, прямо по курсу угадывались очертания громадных ворот.
Теперь только вверх! И как можно быстрее!
Я затаил дыхание.
Успеем ли мы набрать высоту, успеем ли? Легкий послушный аппарат в последний момент почти вертикально поднялся вверх. Мы прошли в каких-нибудь нескольких дюймах над высокою аркой ворот. Спасены мы, пропащие!
Огни Хавату, золотые, холодные, остались где-то внизу.
Я вел самолет к мерцающей полосе реки Смерти, для нас сделавшейся вроде путеводной реки жизни.
Беги, Карсон, беги не оглядываясь! Смотри только вперед, пока не увидишь края морского берега, и — прощай, страшный Нубол!
Дуаре потрясенно молчала.
Я чувствовал, как дрожит ее тело, прижавшееся ко мне. Опустил ладонь на ее маленькую руку — беззащитность такая и мягкость, покорность во всем.
— Ты дрожишь, детка? Все уже позади.
— Почему мы летим, Карсон? — медленно-медленно, с нарастающим ужасом спросила она. — Почему?
— По закону аэродинамики.
— Угу, — молвила она по-детски. А через пару минут, когда переварила, спросила иное: — Ради чего ты пошел на все эти жертвы? Тебе создали условия, живи. Ты нашел место, где тебя уважали. Но теперь ты уже никогда не сможешь возвратиться в Хавату.
— Ну почему же. Я полон оптимизма. Могу и вернуться, вот тебя довезу — и могу. И перспективки имеются. Арест, тюрьма, приговор суда и одиночная камера смертника…
— А Нальте? Ты уже никогда не сможешь увидеть любимую!
— Любимую? — я горестно рассмеялся. — Свою любимую я теперь буду видеть и в будни, и в праздники, ежедневно. Мыслю так.
— Не понимаю.
— Чего тут не понимать. Дура ты набитая, хоть и королевская дочь. Мы с Нальте для тебя такой чудесный спектакль разыграли, что слезы наворачивались на глаза! А ты б хоть один букет… Хоть бы разок в ладоши хлопнула, — буркнул я. И сказал, вынув душу из самого сердца и подав ее, как половинку символичного апельсина, даваемого, знаете, в моей Калифорнии на пороге церкви в известный момент: — Мне ведь не нужен никто, кроме тебя. Нальте с Эро Шаном пусть теперь уж без нас любят друг друга…
— Вы меня разыграли? — ахнула она так, что последний слог из милого ротика так и не выбрался, на язычке притоп. — Вы… вы…
— Я думал, это очевидно!
— Мне очевидно, что ты просто пакостник, Карсон! — выпалила Дуаре, едва не кинувшись с кулаками. Я отстранился, насколько позволил ремень. Благо и она привязана была, отмолотила в радиусе достижимости лишь подлокотник от моего кресла, тот свое получил — не пикнул. — Ты… ты…
— Детка, я никогда от тебя не скрывал, что о-очень далек от совершенства. Именно таким ты меня и полюбила. Давай по роли. Теперь твоя реплика. Скажи, что ты дочь тысячи джонгов, а не женщина. Что должна созидать, а не блаженствовать. Что у тебя творческие планы на ближайшую сотню лет, и мне в них нет места.
Вдруг она подняла ко мне, смуглая лилия, каштановые глазки, и в них что-то очень знакомо заблестело…
Мать честная! Какая ж она принцесса, она — плакса!
Подняла лицо и сказала так просто, будто попросила булку намазать маслом:
— Я люблю тебя, Карсон.
Упс-с! Я чуть было не потерял с таким трудом набранную высоту.
И теперь скажу вот что. Я много чего в жизни терял. Честь и достоинство, деньги, вещи, жилища, родину, женщин, автомобили и кошек.
Но никогда, клянусь, не испытывал такого неописуемого удовольствия, как от осознания этой потери, случись она. Ну потеряли — набрали. А тут же… Карсон Нейпир не поверил ушам.
— Ты дочь джонга, — напомнил я ей страшно серьезно. — Понимаю, нынче мы оба переволновались. Адреналин — струей. Такой момент все же… Не всякий день тебя приговаривают к смерти. И не всякий день ты ее мочишь, смертушку. Очнись, красавица. Ты — дочь короля. А я — простой человек. Человек не свой, но верный. Страшно крутой, я не спорю. Но по вашим социальным меркам — полное ничто. Не вашего круга я, детка. И мало того, еще и презираю этот ваш круг. Некрополь из чопорных физиономий, банковских счетов выше небоскребов, железных догм и столетних принципов существования.
— Я люблю тебя, Карсон.
