«Пашка расскажет… он всем расскажет!» Вероника уже не разбирала, что нашептывают ее внутренние голоса, а что говорит сидящая рядом Женька. Она что-то ответила невпопад и поймала на себе изумленный взгляд сестры. Нет, кажется, Женька все-таки молчала…
«Сделай что-нибудь. Сделай!»
На секунду Вероника представила себя утопившейся в реке, и эта мысль принесла короткое облегчение.
А потом вдруг все закончилось. Пашки не стало. Он исчез, и с ним растаяли навязчивые мысли и терзавший ее страх. Девочка успокоилась и выкинула все случившееся из головы.
Прохор умер не до конца – сейчас это стало совершенно ясно. И это было еще хуже, чем если бы он был жив. С живым Прохором можно было бы договориться.
Теперь он был не просто человеком – он стал комнатой-лабораторией, самим этим домом, где пятнадцать лет назад мучил ее.
Вероника снова была в его власти. Дед и сейчас управлял ею, как тем летом.
Она поднесла ко рту руку и с силой сжала зубы на коже.
Боль не помогла. Вероника по-прежнему ощущала себя в ловушке.
Кто-нибудь рано или поздно доберется до снимков. Так всегда случается. Фотографии окажутся в интернете и их увидят все: Женька, мама, ее бывший муж, ее нынешний начальник… Тогда все рухнет.
«Сжечь дом, – подумала Вероника. – Вывести Яну и Лелика. Спалить все дотла».
Нет, так не годится.
Ей казалось, что из-за каждого угла на нее смотрит дед и хохочет. «Что, маленькая распутная сучка, не получилось у тебя отыскать снимки? Я хорошо их спрятал, детка моя! Кто-нибудь непременно на них наткнется – но не ты».
Вероника напоследок обвела взглядом разоренную комнату. Повернулась, собираясь уходить. Прохор победил.
Однако возле двери она замедлила шаг. Он здесь, да… Та его часть, которую сохранила ее память.
Вероника обернулась.
«Если ты тут, я вытяну из тебя, куда ты спрятал фотографии».
Впервые она ощутила, что от ее врага может быть польза. Вероника другими глазами оглядела комнату. Нет, здесь она все перерыла…
Взгляд ее упал на лестницу, замаскированную под книжные полки. Ступеньки вели на чердак. Она спускалась по ним почти каждый день, а затем поднималась, с трудом придерживая тяжелый люк.
Люк?
Вероника, не раздумывая, смахнула с полок беспорядочно наваленные альбомы и полезла наверх. Когда она толкнула дверцу, на нее опустилось облако серой пыли. Пахнуло затхлостью чердака. Вероника подождала, пока глаза привыкнут к полумраку, и сразу же увидела то, что искала – непрозрачный полиэтиленовый пакет вроде тех, в которых отправляют бандероли. Он лежал на полу возле люка. Прохор поднимался, доставал снимки, разглядывал, а потом возвращал на место. Сюда никогда никто не заходил, и его сокровище было в безопасности.
Вероника сжала в руке пакет и принялась спускаться.
Фотографии, черно-белые и цветные, она вывалила прямо на пол. Прохор показывал ей всего пару-тройку. Сейчас Вероника перебрала их, с недоумением рассматривая обнаженную девочку с одинаковым выражением лица на всех портретах. Неужели это она?
На обратной стороне рукой Прохора были подписаны даты.
Вероника зачем-то взяла ручку, зачеркнула каждый день, каждый июнь, каждый двухтысячный год, вымарала их навсегда из своей жизни. И лишь потом сняла со стены жестяной поднос с жостовской росписью и чиркнула зажигалкой.
Один за другим снимки обугливались, сворачивались, как стремительно высыхающие осенние листья. Где-то неподалеку корчился дед, как будто пламя поджаривало и его. «Не смей! Это искусство! Любительская эротика!»
Так он говорил и пятнадцать лет назад.
Вероника не спорила. Молча подбрасывала фотографии в огонь, пока не осталась последняя карточка.
За ее спиной кашлянули.
Лелик стоял в дверях, переступая с ноги на ногу.
– Ты забыла о пленках.
– Что?
– Пленки, – повторил Лелик. – Ты сожгла фотографии. А пленки остались.
Вероника не успела до конца осознать весь ужас сказанного. Он протянул ей ладонь, на которой лежало несколько маленьких черных контейнеров.
– Я нашел это в кармане его пиджака. Все остальные пленки хранятся вместе, в ящике. Думаю, это то, что ты ищешь.
Вероника осторожно взяла контейнеры. Вытянула пленку из одного, второго, проглядела на свет.
– Ты все время знал?
– Знал, да. Но не понимал, что с этим делать. Боялся, что если скажу взрослым, тебе придется плохо. До сих пор не могу себе простить.
– Пашка тоже знал, – задумчиво сказала Вероника. – В отличие от тебя, он это использовал.
Лелик помолчал.
– Ты его убила? – спросил он.
Вероника пожала плечами. Ее жест можно было трактовать как «ты говоришь глупости» или «какая разница, я или кто-то другой».
– Почему ты никому не сказала, что ищешь снимки? – спросил Лелик. – Мы бы тебе помогли.
Она озадаченно посмотрела на него. В ней с детства сидело убеждение, что тайна, которую знают больше двух человек, – не тайна вовсе. Вероника попыталась объяснить.
