Да полно, утро ли это? Марк приоткрыл глаза и тут же об этом пожалел. Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату рвалось буйное, точно не февральское, а майское солнце. Луч – узкий сияющий клинок – рассекал зеленоватый сумрак надвое, бил по глазам, врезался в самый мозг. Все-таки утро, сообразил он, вспомнив, что окно кабинета выходит на восток.
Странно. Он точно помнил, что просыпался, даже лазил в холодильник – и за окном был день. А когда он вчера вернулся, на улице совершенно точно было темно и даже, кажется, уже заполночь. Или это было не вчера? Но не мог же он проспать больше суток? Или мог? И почему он в кабинете, а не в спальне?
Марк потер глаза, пытаясь разогнать наползающий непонятно откуда туман. В нос бил резкий, неприятный, но знакомый запах. После некоторых усилий – почему-то все тело болело, точно он вчера пересчитал все ступени Потемкинской лестницы, – удалось принять вертикальное положение. Ну относительно вертикальное. Сидячее. При чем тут Потемкинская лестница, вяло подумал он. Я же не мог слетать в Одессу и не помнить об этом?
Возле кушетки валялась бутылка из-под виски. Ну… не совсем «из-под», что-то в ней еще оставалось. Да еще на ковре темные потеки – вот откуда этот запах. Вот уж отметил окончание работы над романом так отметил.
Голова, впрочем, болела не настолько, чтобы, как бывает в тяжелом похмелье, единственным желанием было желание немедленно умереть. Болела, конечно, но – терпимо. И нагло лезущий в окно луч перестал казаться орудием пытки.
Надо вставать, тащить себя в ванную – и очень может быть, что после душа и пары чашек кофе найдутся силы, чтобы начать гордиться собой.
Марк спустил ноги на пол и охнул – больно. Точно на камень наступил. Или на стекло. Он что вчера, еще и стакан какой-нибудь расколотил?
