Или еще интереснее было бы прочесть следующее: «Королевский астроном пришел к выводу, что, если к его требованиям, касающимся беспроволочного телеграфа, не отнесутся со всей серьезностью, Земля будет в щепки разнесена кометой. В связи с этим он выступил в Королевском обществе [173] с сообщением, которое при иных обстоятельствах показалось бы не в меру догматичным, эмоциональным и лишенным научного агностицизма.
В сообщении этом содержалось необычайное и даже ужасное заявление о том, что звезды, как правило, лучше видны ночью, нежели днем».
И вот я, по совести говоря, не возьму в толк, чем любой из выдуманных мною параграфов нелепее напечатанного оригинала… Нет, уж лучше, если заседания парламента снова будут проходить при закрытых дверях и без репортеров. Тогда по крайней мере до публики будут доходить слухи о небывалом красноречии, таком, например, какое продемонстрировал Питт в ответ на обвинения в молодости [174].
Почему же на Флит–стрит пишут всякий вздор? На Флит–стрит сидят не дураки. Многие из них познали и нелегкий труд, и нищету, и критическое осуждение. Мне кажется, они просто–напросто устали от своей работы. Как сказал генерал в пьесе Ростана: «Апатия!»[175]
Я полагаю, именно так бог (не нужно лишних волнений, пусть будет природа) неожиданно мстит за постыдный труд. Дело в том, что моральная и даже физическая прочность человека не выдерживает такой перегрузки ложью. Они продолжают писать свои передовицы и сообщения о работе парламента. Но для них это то же, что для осужденного щипать паклю. И дело не в том, что нам скучно читать их статьи; дело в том, что им скучно их писать. Работа делается невыносимой, когда делают ее вяло, без души. А делают ее вяло потому, что работают не на благо демократии, во имя которой люди пойдут на смерть, и даже не на благо аристократии, из–за которой многие люди погибали. Они работают на благо капитализма, который занимает любопытное место в истории со многих точек зрения. Но самое любопытное в капитализме то, что никто его не полюбил и никто за него не пошел на смерть.
В нашем обществе зарождается нечто такое, что способно спасти его, но что еще не получило своего имени. Пусть никто не думает, что, говоря о безымянном, я говорю о несуществующем. Мораль, именуемая пуританством; тенденция, именуемая либерализмом; реакция, именуемая демократией тори, — все эти явления не только набрали силу задолго до того, как получили свои наименования, но уже практически сыграли б
Позвольте мне объяснить, почему меня не удовлетворяет обычно употребляемое слово, которым я и сам частенько пользовался и которое в определенном контексте совершенно законно. Я имею в виду слово «бунтарь». Я опущу тот факт, что многие из тех, кто понимает правоту нашего дела (в большинстве своем это университетские круги), по–прежнему употребляют слово «бунтарь» в его старом и строгом значении: возмутитель порядка. Я перейду сразу к более практическим соображениям. Слово «бунтарь» преуменьшает значение нашего дела Оно слишком мягкое и позволяет врагам нашим легко отделываться. В западной цивилизации и литературе бытует традиционное представление о Прометее, бросающем вызов звездам, о человеке, восстающем против вселенной и мечтающем о том, о чем не осмеливается мечтать сама природа. Все это очень хорошо, но не имеет никакого отношения к нашему делу и даже вредит ему. Плутократы лишь обрадуются, если мы станем проповедовать новую мораль, ибо им прекрасно известно, что старая мораль ими разрушена. Им будет только на руку, если они смогут сказать, что мы, по собственному признанию, всего лишь возмутители спокойствия, «пустое место», что мы всего лишь бунтари или, на их языке, ненормальные. Образцовый миллионер куда более ненормален. Алчность также обуяла сегодняшние правящие классы, как некогда похоть обуяла приближенных Нерона. В разговоре с Рокфеллером мне не к лицу говорить: «Я бунтарь». Я скажу: «Я порядочный человек, а вы нет».
