– А ты пыталась, ну, сосредоточиваться на макушке, затем на лбу, потом…
– От этого только хуже. Помогает одно – стискиваться.
– Стискиваться?
Поднимаю правую руку, сжимаю кулак. Считаю до десяти и раскрываю его. Поднимаю левую руку, сжимаю кулак, Сайлэс повторяет за мной. Раскрываю – и он раскрывает. Перебираем вот так многие мышцы – в руках, в ногах, в ступнях. Напоследок показываю ему это на мышцах лица – сжимаем всё крепко, а затем широко открываем глаза и рты. Мы похожи на чокнутых бесов, охраняющих какой-нибудь храм.
Дальше все идет глаже.
– Приятно, – говорит он. – У меня такое ощущение, будто я парю в невесомости.
Выбираемся на улицу. За шахматными столиками идет несколько партий133.
– Слушай, – говорит Сайлэс, притрагиваясь к моей куртке, – а давай сыграем.
Дядька за последним столиком один, ждет себе напарника. Сайлэс спрашивает, можно ли нам сыграть вдвоем, вручает ему десять баксов, и дядька отваливает. Сайлэс пускает меня на его место, оно все еще теплое и с видом на дворик и на Масс. – ав. в сторону Сентрал-сквер. Сам садится напротив. Давно я не играла. Отец учил меня на маленькой походной доске с магнитной поверхностью. Мы играли с ним в самолетах. Эта – черно-рыжеватая, с инкрустацией на каменном столике. Фигуры мраморные – черные и слоновой кости.
– Так, ты у нас Адольф Андерсен, а я – Лионель Кизерицкий134, – говорит он, поправляя своих коней. – Лондон, 1851-й. Гамбит слона. Белые начинают. – Показывает на мою пешку перед королем, я двигаю ее на две клетки, Сайлэс кивает. Двигает свою, строго напротив. – У меня есть эта книга о знаменитых шахматных партиях, и я иногда их разыгрываю. – Поднимает взгляд. – Мой вариант стискивания. Удрать ненадолго в чей-нибудь чужой ум. – Трогает пальцем пешку перед слоном моего короля, двигаю его вперед, Сайлэс качает головой, двигаю еще и ставлю под прямой и необязательный удар единственной сдвинутой им пешки.
– Зачем мне такой ход?
– Это риск. – Забирает мою пешку. – Но, думаю, он дает тебе больше власти над серединой доски.
Не понимаю, с чего это у меня больше власти, если я по доброй воле сдала фигуру. С его подачи хожу слоном, а он затем двигает свою королеву через доску и говорит:
– Шах.
– Черт. – Иду королем вправо, Сайлэс кивает. – Теперь я не могу рокироваться.
– Верно.
Забираю две его пешки, а он – моего слона и еще одну пешку. Мы бесшабашны – Андерсен и я. Загнанные в угол, кидаемся в атаку, без нужды жертвуя тем и сем.
– Вот что в этой партии забавно – она называется Бессмертной: играли ее на диване в перерыве на очень насыщенном семинедельном всемирном турнире135. Такая вот досуговая партия, чтобы расслабиться между поединками.
– Может, тебя это и расслабляет. А меня расплющивает.
Забирает одну мою ладью, и его королева нацеливается съесть и вторую, а затем и короля. Вместо того чтобы велеть мне защищать их, он командует сделать ход потрепанной пешкой на середину доски, где она ничему не угрожает.
– Блестяще, – говорит Сайлэс. Забирает мою вторую ладью королевой. – Шах.
Сдвигаю короля на клетку. Все кончено. Он запер меня слоном и королевой, у меня же – ничего. Но Сайлэс не нападает на моего короля – он выводит коня из заднего ряда.
Разглядываю доску. Понимаю, почему он чует угрозу. Хожу конем, забираю его пешку.
– Шах.
– Да! Так он и сделал. – Смещает короля на клетку.
И тут-то я все вижу. Вижу совершенно ясно. Хожу королевой вперед на три клетки.
– Шах.
Убирает мою королеву конем. Хожу слоном по диагонали. Королю Сайлэса некуда деваться. Куда б ни подался, либо один мой конь, либо второй съест его.
– Шах и мат! – ору я. – Шах и мат!
Сайлэс гикает и вскидывает руки, чтобы я хлопнула его по ладоням.
– Как так вышло? – Гляжу на свои фигуры, утраченные в этой партии, сбоку от доски: две пешки, две ладьи, слон и королева. – Как ему это удалось?
– Они ему были не нужны. У него просто достало пороха драться дальше.
– Я и впрямь чувствую себя сейчас вроде как бессмертной.
Смеется. С виду счастлив – и не пытается это скрыть.
Иду с ним до его машины на Оксфорд-стрит. У него в школе по средам уроки заканчиваются рано, однако ему подтягивать кого-то из учеников в два часа дня, и он уже опаздывает. Шагаем близко, мое плечо чиркает ему по руке, как в ту ночь у реки.
– Когда я пошла той пешкой и ты сказал “блестяще”, я не поняла. Та пешка закрыла твоей королеве путь к отступлению, чтоб тебя выручить.
– Ага, – говорит он, но думает, кажется, о чем-то другом.
Добираемся до его “ле кара”. Трогаю дырку в пассажирской двери.
– Что тогда случилось – на нашем последнем свидании? Почему ты меня не поцеловал? – Это выходит из меня, будто жидкий азот.
Этот наглый вопрос удивляет его, но Сайлэс от него не прячется. Что-то у него в теле расслабляется. Он откидывается на машину, упирается пятками в бордюр.
