До войны мне нравились люди из “Хулио Хуренито”, “Кола Брюньона”, “Гаргантюа и Пантагрюэля”, “Похождений Швейка” — это здоровые, весёлые, честные люди.
Тогда мне нравились люди из книг, а за девять месяцев я увидел живых собратьев — этих классических, честных, здоровых весельчаков. Они, конечно, созвучны эпохе.
Студент-искусствовед. Два дня метель. В воскресенье необходимо было чистить аэродром. Искусствовед заявил: “Работать не буду, у меня воспаление почечной лоханки”.
С этого аэродрома поднимались ястребки, защищавшие его тёплую комнату с репродукциями Левитана.
Это уже подлец.
Война — это пробный КАМЕНЬ всех свойств и качеств человека. Война — это КАМЕНЬ преткновения, о который спотыкаются слабые. Война — это КАМЕНЬ, на котором можно править привычки и волю людей. Много переродившихся людей, становящихся героями».
После ранения осколком мины в живот (кто-то из друзей заметил: «пушкинское ранение…»), довольно длительного лечения, а затем приговора врачей: не годен для дальнейшего прохождения воинской службы — с июня 1942 года служил в редакции газеты ОМСБОНа «Победа за нами!». Был необычайно счастлив, что всё-таки оставлен в строю.
А ведь мог бы восстановиться в институте и продолжить учёбу. Из двух судеб — студент или солдат — поэт выбрал солдата.
Страницы из дневника:
«
Были в ИФЛИ и в ГИТИСе. Серьёзные книжники-ифлийцы дрыгают ногами на сцене и поют неаполитанские песенки. Лиц нельзя разобрать. Вся эта масса копошилась в зале, но прямо в глаза не смотрят, лица прячут. Войны не понимают.
Это, конечно, не о всех, но таких много.
Они все боялись фронта. И поэтому просыпались и ложились со страстными спорами:
— Ты отсиживаешься. Я бы…
— Брось, сам трус.
— Мы здесь нужней.
Тупые люди. Кулачки, кусочники.
Девушка учила Овидия и латинские глаголы. Потом села за руль трёхтонки. Возила всё. Молодчина».
Потом, когда солдаты добудут Победу и восстановят мир, и, кому повезёт выжить, придут и приковыляют на костылях домой, вчерашние студенты, наскоро залечив свою почечную недостаточность, встретят солдат с их фронтовыми блокнотами, заполненными стихами и прозой, в редакциях журналов, издательств и научных учреждений. Они, вчерашние книжники и фокстротчики, будут решать судьбы рукописей, написанных кровью. И лица свои прятать они уже не будут. Потому что в стране царить уже будет новая генеральная линия: довольно писать о войне, советскому читателю нужны произведения, зовущие народ к мирному, созидательному труду. Вот почему из редакционного самотёка довольно легко эти книжники и фокстротчики отфутболивали рукописи Константина Воробьёва, Виктора Курочкина, не подпускали к журнальным страницам Юрия Белаша.
Страницы из дневника:
Вышел из метро. После этого провал. После этого я был сбит авто на площади Дзержинского, и снесли меня в приёмный покой метро.
Пришёл в себя. Забыл всё: откуда, зачем, какой месяц, война ли, где брат живёт. Болит голова, тошнит.
Вчера был у нас Илья Эренбург. Он, как всякий поэт, очень далёк от глубоких социальных корней. Выводы делает из встреч и писем. Обобщает, не заглянув в корень. Он типичный и ярый антифашист. Умён и очень интересно рассказывал. “Мы победим, — сказал он. — И после войны вернёмся к своей прежней жизни. Я съезжу в Париж, в Испанию. Буду писать стихи и романы”. Он очень далёк от России, хотя любит и умрёт за неё, как антифашист».
Илья Эренбург потом напишет: «Это был один из первых весенних дней. Утром в дверь моей комнаты постучали. Я увидел высокого грустноглазого юношу в гимнастёрке. Ко мне приходило много фронтовиков — просили написать о погибших товарищах, о подвигах роты, приносили отобранные у пленных тетрадки, спрашивали, почему затишье и кто начнёт наступать — мы или немцы. Я сказал юноше: “Садитесь!” Он сел и тотчас встал: “Я вам почитаю стихи”.
Я приготовился к очередному испытанию — кто тогда не сочинял стихов о танках, о фашистских зверствах, о Гастелло или о партизанах. Молодой человек читал очень громко, как будто он не в маленьком номере гостиницы, а на переднем крае, где ревут орудия. Я повторял: “Ещё… ещё…”
Потом мне говорили: “Вы открыли поэта”. Нет, в это утро Семён Гудзенко мне открыл многое из того, что я смутно чувствовал. А ему было всего 20 лет; он не знал, куда деть длинные руки, и сконфуженно улыбался. Одно из первых стихотворений, которое он мне прочитал, теперь хорошо известно… <…> Гудзенко не нужно было ничего доказывать, никого убеждать. На войну он пошёл солдатом-добровольцем; сражался во вражеском тылу, был ранен. Сухиничи-Думиничи-Людиново были для него не строкой в блокноте сотрудника московской или армейской газеты, а буднями. При первом знакомстве он мне сказал: “Я читал, что вы ездили к Рокоссовскому и были в Маклаках. Вот там меня ранили. Конечно, до вашего приезда”…»[13]
Об одном бое под Думиничами надо рассказать особо. Этот бой, гибель товарищей поэт не забывал всю войну и после.
