докладывает обстановку ротному, если он уже нас догнал.
Фурманский и я образуем заставу на обнаруженной
дороге где успеем, но не ближе чем за тем поворотом —
вне пределов видимости немецких часовых на горке.
Наша предусмотрительность оказалась не
напрасной. Едва мы с Фурманским добрались до
намеченной позиции, как обнаружили вдали движущуюся
в нашу сторону колонну грузовых машин. Они быстро
приближались.
Мы передвигаем винтовки за спину и решительно
перегораживаем дорогу, скрестив над головой руки в знак
запрета. Однако передняя машина, отчаянно сигналя и не
сбавляя скорости, мчит прямо на нас. Но мы все—таки
стоим, "стоим насмерть". В последний момент она
тормозит и сворачивает на обочину. Из кабины
выскакивает разъяренный старший лейтенант, если не
ошибаюсь, командир нашего третьего батальона.
— Какого черта! — кричит он, угрожающе тыча в
нас пистолетом.
Он явно раздосадован тем, что колонна и без того
опаздывает, а тут еще какая—то непредвиденная
задержка.
Мы пытаемся объяснить ему, в чем дело, но он до
того горячится, что не придает нашим словам никакого
значения. Он нас просто не слышит.
— Там, на горке, немцы,— втолковываем мы ему.
— Откуда, к черту, немцы! — кричит он на нас и
явно собирается ехать дальше.— Там должны уже быть
наши!
В это время из следующей машины выходит
незнакомый капитан. Он жестом утихомиривает старшего
лейтенанта, задает нам два—три вопроса по существу,
внимательно выслушивает и под конец осведомляется, кто
мы такие. Оказывается, мы в суматохе забыли
доложиться. Смущенный Фурманский исправляет
ошибку.
— Разрешите идти? — спрашивает он в
заключение теперь уже по всей форме.
— Спасибо за службу,— говорит капитан, тоже
прикладывая руку к фуражке. Да, в отличие от наших
командиров он, видимо офицер связи, был в фуражке, а не
в пилотке.— Идите!
Мы направляемся к своей полуторке и,
обернувшись, видим, как задержанная нами колонна
медленно сворачивает с дороги и втягивается в
ближайшую рощицу.
На востоке солнечный диск уже приподнялся над
горизонтом. День обещает быть ясным. Очень хочется
спать...
Впоследствии, уже в окружении, мы с Фурманским
не раз вспоминали этот предрассветный час, когда
впервые воочию увидели немцев и впервые принесли хоть
сколько—нибудь реальную пользу своим.
Обидно только, что никто никогда не запишет это
происшествие нам в актив. Даже поблагодаривший нас
капитан, если он еще жив, и тот, конечно, уже позабыл об
этом...
Но, оказывается, нашлись люди, которые не забыли
и в самом деле записали. Оказывается, у добрых дел на
фронте тоже была своя эстафета.
В январе 1942 года, примерно месяца через
полтора после того как я, выбравшись вместе с
Фурманским и Сафразбекяном из глубокого окружения и
пройдя через ряд проверок, был временно направлен в
редакцию иллюстрированных изданий ГлавПУРККА
литературным секретарем, мне как—то позвонили из
оборонной комиссии Союза.
— Мы пересылаем вам копию поступившего на вас
отзыва.
— Какого отзыва, от кого он поступил? —
удивился я.
— От полкового комиссара Катулина.
— И что, он благоприятный, этот отзыв? —
поинтересовался я.
— Вполне.
Сообщение показалось мне более чем странным.
Профессор Московского университета Н. 3. Катулин был
заместителем командира нашего 22—го полка по
политчасти. Это мне было известно, я даже раз издали
видел его — комиссар выступал у нас на полковом
митинге в лесу. Но тогда я еще не знал, что за человек
профессор Катулин, и потому недоумевал. В самом деле, чем я, простой боец, каких в полку было не менее тысячи, не совершивший никаких подвигов, да к тому же еще
окруженец (что в те времена отнюдь не украшало мою
военную биографию),— чем я мог привлечь внимание
полкового комиссара? Ведь я его ни о каком отзыве не
просил, а сам он вряд ли вообще подозревал о моем
существовании.
При всех обстоятельствах одно было отрадно:
значит, профессор Катулин остался жив, значит, еще
одному человеку из нашей многострадальной дивизии
удалось перейти линию фронта.
Вскоре я получил по почте копию написанного им
отзыва. Наряду с лестной оценкой меня как солдата он
свидетельствовал о том, что я участвовал в боевых
действиях в составе роты ПВО и ходил в разведку. Так как
кроме случая, описанного выше, мне в разведке
участвовать не приходилось, я мог заключить, что кто—то
все—таки о нас полковому комиссару тогда доложил.
Либо поблагодаривший нас капитан, либо с его слов наш
непосредственный командир роты ПВО (если не
ошибаюсь, лейтенант Морозов).
Как бы там ни было, выходит, полковой комиссар
Катулин обо мне знал. И не только знал, но счел своим
долгом лично прийти в Союз писателей и написать такой
отзыв. И о Фурманском отдельно тоже. Сам с трудом
выбравшийся из окружения и, как я потом выяснил, в
связи с этим хлебнувший немало, он хорошо понимал,
сколь полезны будут его оставшимся в живых
подчиненным подобные отзывы при дальнейшем
прохождении службы.
Люди, знавшие Катулина по университету,
говорили мне потом, что рассказанная выше история
вполне в его духе. Судя по их воспоминаниям, это был
человек святой порядочности и обостренного чувства
