Замкнутый парень с многочисленными комплексами знакомится с девушкой. Это знакомство изменяет его жизнь, за которую теперь приходится всё время бороться. Содержит нецензурную брань.
00
Моё первое имя – Якоб Гроот, и я – турист. Правда, мой тур растянулся на целую жизнь. Да и не на одну, пожалуй.
Я хочу рассказать вам свою историю, и, хотя кому-то она может показаться невероятной, не стоит спешить с оценкой. Я не знаю кто и когда будет читать мою рукопись, но уверяю вас – все события, которые я положу на папирус, происходили на самом деле – даю руку на отсечение.
И пускай вас не смущают странные названия, слова, персонажи, или непривычная для вас обстановка – не торопитесь делать какие-либо выводы. Возможно, время, о котором я рассказываю, ещё не пришло. А оно обязательно придёт, поверьте, ибо я знаю об этом как никто другой.
Я не писатель – я лишь скромный рассказчик истории своей необычной жизни.
Возможно, мой рассказ превратится в повесть, или даже в пухлый роман, – в любом случае, если обстоятельства моего нынешнего положения позволят мне закончить свой опус и сохранить его для людей, я буду считать это величайшей удачей.
01
Молодой человек двадцати двух лет, высокий и тощий как пилум, сутулый, немногословный, замкнутый в себе красавец в круглых очках и с оспинами на щеках, которые остались на память о доброй юности, – это я. Точнее, таким я был в то время – сейчас я, конечно, выгляжу иначе.
Если кто-либо из старых знакомцев Якоба Гроота встретил бы меня теперь, то не узнал бы ни при каких условиях.
Но, к счастью, никто из них меня не встретит, потому что Якоб Гроот умрёт молодым.
А когда-то я с отличием закончил местный университет и работал в библиотеке своего родного города.
Я любил читать книги.
Да-да, я читал их, когда был на работе в своей библиотеке; когда обедал и завтракал; когда было свободное время и когда его не было; в сортире, как вы понимаете, я тоже читал. Не читал я лишь когда спал. Но спал ли я вообще? Честно сказать, я не помню. Ведь читать мне хотелось больше, чем спать! Такое тоже бывает, можете мне поверить.
По-своему, я был счастливым человеком – У меня не было задорных друзей, с которыми хочется скоротать вечерок бурными возлияниями и танцами до утра, у меня не было подружки, которую я мог бы пригласить домой, чтобы поговорить о поэзии, но у меня были мои книги и медная труба, на которой я играл время от времени, чтобы отдохнуть от чтения и позлить своего отчима.
Кстати, он был единственным тогда из всех людей на земле, кто освежал мою жизнь своим присутствием и не давал скучать. Гроот – это его фамилия.
Я должен был уехать из его дома, но почему-то не уехал – то ли духу не хватало, то ли денег, а может, ждал удобного случая – я уже не помню. Якоб Гроот не отличался завидной решительностью, скажу я вам.
Но я помню, как мы жили с отчимом под одной крышей, и я его любил с такой же силой, с какой невольник любит своего доброго хозяина, который каждый день потчует его палками и не кормит жареными фазанами. Некоторые называют такое чувство ненавистью – возможно, они не так далеки от истины, как могли бы быть. А настоящая ненависть не забывается, знаете ли, как её ни покрути.
Мясник появился в нашей с матерью жизни, когда мне было лет семь от роду или восемь.
Помню, мы переехали в его дом жарким летним днём, и с того самого лета я стал обыкновенным счастливым ребёнком, потому что моя жизнь превратилась в ежедневный праздник.
Я любил отчима до смерти, и иначе как «мясником» не воспринимал – даже внешний вид красавца выдавал в нём творческого и интересного человека с ярким характером – большое наливное пузо, которое он придерживал своими руками, лоснящаяся лысина и добрые маленькие глазки, как у свиньи, которые всё время бегали и ни на миг не задерживали взгляда на чём-нибудь одном.
Я никогда к нему не обращался и не называл его по имени. Его имени я даже не знаю до сих пор. А если мне приходилось говорить о нём с матерью, то я предпочитал употреблять местоимение «Он». А может, даже «Оно» в знак особенного уважения.
Дома отчим покрикивал, слонялся без дела, пил всякую дрянь из красивых бутылок и снова покрикивал – на меня, на мать, на мух или любимую собаку – ему было всё равно на кого повысить свой неповторимый голос, который можно было спутать со скрипом флюгера на соседнем доме, или с визгом молочного поросёнка, которого решили-таки зажарить и съесть.
Мясник раздражал и пугал меня, но я терпел его весёлые выходки и молчал в тряпку – в буквальном смысле, потому что отчим любил затыкать всем домочадцам рты и пасти кляпами, чтобы они не мешали ему наслаждаться жизнью.
А что мне оставалось делать? Детям приходится терпеть всё хорошее – такая у них завидная обязанность.
Когда плешивый мясник накачивался спиртом до самого края, то переставал попадать своей мощной струёй в сортирное очко, отчего пол в уборной становился скользким, а едкий запах вызывал приступы тошноты. В глубине своей детской души я, конечно, восхищался отчимом, но при этом дышал через рот, мыл свои ноги и снова молчал в тряпку.
