Дорогой Александр Николаевич!
Я хотел сделать лучше, а вышло — хуже.
Мне остается извиняться, что я и делаю.
Я думал распахать душу Гейрота, т. е. размять воск для лепки, растереть краски для писания картины.
Эту черную работу я умею делать только своими, долгими годами выработанными средствами. Если это Вам мешает, готов еще больше сузить свою роль до обязанностей простого репетитора 1. Но для этого мне надо иметь точные Ваши указания.
Я прекращаю репетиции — до Вашего извещения. Желательно было бы, чтобы Вы назначили репетицию с Вами завтра, в понедельник, так как со вторника я присяжный заседатель, а там уже и праздники, и, таким образом, до 7 января мы можем очутиться в воздухе, не зная, как и над чем нам работать.
Не знаю, как звучит мое письмо, но прошу Вас верить тому, что оно лишено всякой обиды и дурного чувства.
Ваш
1914-14-XII
Если Вы решите сделать репетицию завтра, то позвоните по телефону Дмитрию Лубенину (27–84) и велите вызвать Гейрота и меня. Куда? Или ко мне на квартиру (не раньше 1 1/2 ч. дня), или в театр, или в студию (тоже в это же время (1 1/2 ч. Дня)).
9 января 1915
Дорогой Владимир Иванович!
Я всегда очень рад говорить с Вами и, как мне казалось, бываю откровенным в этих свиданиях и переговорах 1. Поэтому я не очень понял Ваш упрек относительно недоверия. Если это касается моего заявления о том, что я не верю в возможность полного перерождения наших стариков и дела, то ведь это не ново для Вас, так как и сами Вы уже давно высказываете ту же мысль. Я думаю, что обновление дела может пройти только через молодое поколение, как это бывает и в жизни. И эта мысль не нова, так как я ее уже проповедую годами. В остальном мне решительно нечего ни скрывать, ни сомневаться. Поэтому, повторяю, я не очень понимаю Ваше письмо и Ваше отношение ко мне в течение всего года.
Даю Вам слово, что я, больше чем когда-нибудь, стараюсь держать себя в руках, отворачиваюсь от того, с чем не мирится моя душа, запираюсь в своей уборной, стараюсь безропотно исполнять все, что мне предписывают, и не даю распускаться своим нервам, которые, как никогда, пришли в отвратительное состояние. Все это я делаю под впечатлением войны, т. е. стараюсь делать именно то, о чем Вы писали в телеграмме. Очень огорчен тем, что, очевидно, мне это не удается.
Когда свидание? Каждый вечер (кроме 15 января, когда у меня назначено одно деловое свидание) я играю или участвую в концерте. Значит, можно говорить только о дне. Завтра — уже поздно, в воскресенье утром я играю, а вечером в концерте 2. В понедельник я мог бы быть свободен, но так как накануне у меня очень тяжелый день и я буду плохо спать, хотелось бы назначить свидание не очень рано, в 1 1/2 или в 2 часа дня. Буду ждать Ваших извещений.
Искренно любящий Вас
К. Алексеев
9/I-1915
23 марта 915
Милый и дорогой Константин Михайлович!
Воистину воскресе!
Спасибо за память и за письмо. Теперь каждая весточка о своих особенно дорога. Жена, Игорь, Кира шлют Вам приветы. Часто мысленно думаем о Вас и о других товарищах, а теперь, кроме того, и наших защитниках 1. И все наши театральные горести при мысли о вас всех становятся маленькими, не важными.
Пушкинский спектакль обложили с особой злобой и ядом, а меня даже освистал какой-то футурист, очевидно. Публика, перед которой я играю уже 25 лет, даже и не протестовала. Было очень больно, но я тотчас вспомнил о вас всех, и всю обиду как рукой сняло. Что сказать Вам о Пушкинском спектакле. Много красивого и хорошего. Громоздки декорации. Спектакль тяжеловат. Не у всех удачны роли и образы. Еще тяжело переживается, отчего лишние паузы и стих пропадает. Моя роль Сальери совсем сырая, и даже рисунок не определен. В один спектакль я его играю в одном гриме — доброго борца за искусство и бессознательно завидующего. В другом играю с новым гримом — ревнивца с демонизмом, вызывающего бога. Работа была большая, трудная.
Ну, да хранит Вас господь. Здесь настроение бодрое и вера в победу непоколебимая. Дай бог только, чтоб она пришла поскорее.
Обнимаю Вас, а семья шлет приветы.
Ваш
28 марта 915
Глубокоуважаемая и дорогая Мария Гавриловна!
