В Пинуэлле есть что-то от былого Фейен-Перрена. Работы его напоминают также Тейса Мариса, но отличаются еще более чистым чувством. Пинуэлл был настолько поэтом, что в самых обычных, повседневных вещах видел возвышенное. Работы его редки - я видел их немного, по даже это немногое было так прекрасно, что и теперь, спустя по меньшей мере десять лет, я вижу их не менее ясно, чем тогда, когда впервые познакомился с ними.
В те времена о клубе рисовальщиков говорили: "Долго он не продержится - слишком хорош", и слова Херкомера, увы, доказывают, что именно так и получилось; впрочем, это сообщество не умерло, так как в литературе и в искусстве не скоро появятся люди с более высокими идеалами.
Мне часто многое не нравилось в Англии, но рисунки пером и Диккенс полностью искупают ее недостатки.
Это отнюдь не значит, что мне не нравится все современное; мне только кажется, что исчезает, особенно в области искусства, какое-то положительное в прошлом явление, которое следовало бы сохранить. Впрочем, то же и в самой жизни. Возможно, я высказываюсь несколько неясно, но лучше я не умею - я ведь и сам точно не знаю, в чем дело, но не только перовые рисунки изменили курс и начали отклоняться от своего здорового, благородного направления. Скорее всего беда в том, что, несмотря на царящую вокруг суету, повсеместно дают себя знать скептицизм, равнодушие, холодность...
"Долго это не продержится - слишком хорошо", - так говорит весь мир, но именно поэтому, именно потому, что хорошее так редко, оно и держится долго. Оно появляется не каждый день - его ведь не изготовишь на фабрике, но оно появляется и не уходит, а остается...
Как обстоит сегодня дело с офортами, за которые в свое время принялся Кадар? Разве они тоже оказались чем-то "слишком хорошим" и поэтому долго не продержались?
Мне отлично известно, что и сейчас печатается много красивых офортов. Но я имею в виду старые серии "Общества аквафортистов", в которых были опубликованы "Два брата" Фейен-Перрена, "Овечий загон" Добиньи, работы Бракмона и многих других. Сохранили они свою былую силу или стали слабее?
Но пусть даже они стали слабее. Разве произведения, которые создали эти художники, недостаточно значительны, разве они не останутся навеки, и не теряет ли поэтому всякий смысл выражение: "Долго они не продержатся слишком хороши"? Что можно сделать с помощью офортной иглы, доказали Добиньи, Милле, Фейен-Перрен и многие другие, точно так же как "Graphic" и т. п. показали, что можно сделать с помощью рисунков пером. И это - вовеки неоспоримая истина, способная вселить энергию в тех, кому ее не хватает.
Бесспорно и то, что когда разные люди преданы одному и тому же делу и вместе работают над ним, они обретают силу в единении и, объединившись, могут сделать гораздо больше, чем если бы их энергия распылилась и каждый шел своим особым путем. Работая вместе, люди дополняют друг друга и образуют единое целое, хотя совместная работа отнюдь не должна нивелировать отдельные индивидуальности...
Я знаю рисунок Бойда Хоутона, который назван автором "Мои модели"; он изображает прихожую, где собралось несколько калек - один на костылях, другой - слепой и т. д., а также один уличный мальчишка; они пришли на рождество к художнику. В общении с моделями есть что-то приятное: у них многому учишься. Этой зимой у меня перебывало несколько человек, которых я никогда не забуду. Эдуард Фрер очаровательно рассказывает о том, как долго он работал со своими моделями: "Те, кто когда-то позировал для фигур младенцев, позируют теперь для фигур матерей".
265 8 февр[аля]
То, что ты пишешь о Дермите, полностью совпадает с мнением обозревателя выставки перовых рисунков. Он тоже упоминает о смелости штриха, который можно сравнить только с рембрандтовским. Интересно, как такой художник воспринимает Иуду? Ты ведь пишешь о его рисунке "Иуда перед книжниками". Думаю, что Виктор Гюго сумел бы подробно описать Иуду и так, что его можно было бы видеть; но передать выражение лица книжников, пожалуй, куда труднее.
Я нашел листы Домье: "После драмы" и "После водевиля". Чем дальше, тем больше мне хочется видеть вещи Домье. В нем есть что-то основательное и "устоявшееся", он остроумен и в то же время полон чувства и страсти; иногда, например, в "Пьяницах", и, вероятно, также в "Баррикаде", которой я не видел, я чувствую такую страсть, что сравнить ее можно только с раскаленным добела железом.
То же самое чувствуется, например, в некоторых головах Франса Хальса: у него все так просто, что на первый взгляд кажется холодным, но стоит всмотреться попристальней - и просто диву даешься, как это человек, явно работавший столь неистово и всецело поглощенный натурой, сохранял в то же время такое присутствие духа и такую твердость руки. В этюдах и рисунках де Гру я также почувствовал нечто подобное. Вероятно, тот же накал характерен для Лермита, да, пожалуй, и для Менцеля. У Золя и Бальзака встречаются места, например, в "Отце Горио", где слова достигают такого градуса страсти, что становятся раскаленными.
