Модель, с которой я работаю сейчас, новая, хотя я ее уже делал с нее довольно беглый рисунок. Вернее, это больше, чем одна модель, потому что в этом доме у меня уже три модели – женщина лет сорока пяти, которая напоминает типаж Эдуара Фрера, ее тридцатилетняя дочь и девочка лет десяти-двенадцати. Это бедные люди, терпению которых, должен сказать, нет цены.
Дочь пожилой женщины некрасива – лицо со следами оспы, но она грациозна и, на мой взгляд, привлекательна. У них хорошая одежда: черные шерстяные платья, чепцы изящного фасона, красивая шаль и т. д.
А пока я должен попытаться продать какие-нибудь из них [моих рисунков]. Если бы я мог, я оставил бы у себя все, что делаю сейчас, потому что если бы эти этюды полежали у меня хотя бы год, за них можно было бы получить больше денег, чем сейчас.
Причина, по которой я хотел бы оставить рисунки на какое-то время у себя, проста. Рисуя отдельные фигуры, я всегда нацелен на композицию из многих фигур, например зал ожидания третьего класса, ломбард или интерьер. Но такие крупные композиции должны вызревать постепенно: чтобы сделать рисунок с тремя швеями, ты должен нарисовать девяносто швей. И ты это видишь.
Я решительно не пейзажист. Когда я пишу пейзажи, то и дело добавляю в них какие-нибудь фигуры.
И когда настанет лето и холод перестанет быть проблемой, мне так или иначе необходимо будет сделать этюды обнаженной модели. И не обязательно в академических позах. И мне очень хотелось бы написать обнаженную модель, например землекопа или белошвейки – в фас, со спины и сбоку. Я смогу научиться видеть и чувствовать тело, скрытое за одеждой, чтобы его движения стали понятны мне. Думаю, что 12 этюдов – шести женщин и шести мужчин – будет очень полезно сделать. Каждый этюд – это день работы. Однако трудность состоит в том, чтобы найти модель для этой цели, и если мне это удастся, то лучше писать с обнаженной модели не в студии, чтобы не пугать других натурщиков.
Недавно у меня была изнурительная работа, я был занят с утра до ночи.
Ежедневно, с утра до вечера, я рисую виды этого городка.
В последнее время я не присылал тебе свои наброски, потому как жду, что ты сам приедешь сюда, что было б лучше. Я работаю над фигурами, а также над пейзажами; рисую также питомник на Шенквеге.
Однажды, когда люди скажут, что я умею рисовать, но не способен работать кистью, может случиться, что я удивлю их, явив на их суд картину, которую они не ожидали увидеть. Но пока это выглядит так, словно бы я должен сделать это и не должен больше ничего делать, я не буду этим заниматься.
О живописи можно рассуждать двумя способами: как это делать и как этого не делать. Как это делать с большим количеством рисунка и небольшим количеством цвета; и как не делать это с большим количеством цвета и небольшим количеством рисунка.
Какая прекрасная установилась погода! Дыхание весны чувствуешь во всем. Я не могу оторваться от фигур, сейчас это моя главная цель, но также подчас не могу удержать себя от прогулок на воздухе. Работаю над трудными вещами, к которым должно быть приковано все мое внимание.
Недавно я сделал несколько этюдов частей человеческого тела: головы, шеи, груди, плеч. Вкладываю в письмо набросок, сделанный с них. Мне очень хочется сделать как можно больше этюдов обнаженного тела. Как ты знаешь, я скопировал несколько рисунков и каждый не один раз из «Упражнений углем», но в этой книге нет рисунков обнаженного женского тела.
Работа на воздухе достаточно разнообразна. Сделать копию с рисунка довольно просто. Но когда ты сидишь напротив модели, нелегко сразу схватить ее характерные черты. Линии человеческого тела настолько просты, что я могу рисовать его контуры ручкой, но, повторяю, проблема состоит в том, чтоб найти то главное, что отличает одну фигуру от другой, порой это всего лишь пара штрихов, но они очень важны, ибо выражают самую суть.
Провести линии таким образом, чтобы они говорили за себя – это то, что невозможно сделать автоматически.
Небольшой рисунок, вложенный в конверт, это набросок с этюда большого формата, проникнутого мрачным чувством. У Тома Гуда есть поэма, повествующая о женщине, которая не могла уснуть ночью оттого, что пережила днем: когда она поехала покупать себе новое платье, она увидела несчастных швей, бледных, чахоточных, изможденных, работающих в душном, тесном помещении. И сейчас ее мучает совесть за свою роскошную, благополучную жизнь, а потому ей не уснуть. Если коротко: я написал стройную белокурую женщину, лишенную покоя.
Прилагаю к письму маленький набросок землекопов. Сейчас объясню, почему я это тебе посылаю.
Терстех говорит мне: «Твои дела шли плохо и раньше, ты потерпел полный провал, и сейчас то же самое случится снова». Стоп! Нет, сейчас совсем не то, что было раньше, и такие рассуждения всего лишь заблуждение.
