Справа или слева, в зависимости от выбранной точки зрения, они то удлиняются, то сокращаются. Что же касается композиций, все возможные сцены с фигурами основываются на том же принципе овечьего стада [moutons], от которого, безусловно, происходит слово moutonner. Все в композиции сводится к свету, тени и перспективе, будь то рынок или прибытие лодки, очередь за бесплатным супом, зал ожидания, больница, ломбард, группы людей, разговаривающих друг с другом или прогуливающихся по улице.
С рисованием все более или менее точно так же, как с письмом. Когда ребенок учится писать, ему кажется невозможным то, что и он тоже когда-нибудь поймет это, и то, как быстро пишет его учитель, воспринимается им как чудо. Тем не менее со временем ему удается овладеть этим навыком. И я всерьез убежден, что таким же способом нужно учиться рисованию, чтобы это было так же легко, как писать, тебе необходимо лишь помнить о пропорциях, учиться видеть их, с тем чтобы уметь воспроизвести их в большем или меньшем размере.
У нас в эти дни здесь прекрасная плохая погода – дождь, ветер, шторм, но все это образует поразительные эффекты, которые прекрасны, хотя и выражают ощущение холода. Время, когда я могу работать на воздухе, заканчивается, и мне необходимо еще очень много всего сделать, прежде чем наступит зима.
Ты помнишь контору городской лотереи Моормана в начале Спуйстраат? Я проходил мимо одним дождливым утром, когда здесь за лотерейными билетами образовалась длинная очередь. В основном это были пожилые женщины и люди того типа, о которых нельзя определенно сказать, чем они занимаются и на что живут, но которым нужно много всего успеть сделать и потому они все время суетятся.
Эти люди, которые проявляют чрезмерный интерес к «сегодняшнему розыгрышу», если взглянуть на это поверхностно, у тебя и у меня способны вызвать лишь усмешку, поскольку мы равнодушны к разного рода лотереям.
Но эта небольшая группа – с выражением ожидания во всем их облике – тронула меня, и, пока я рисовал ее, начала приобретать для меня более значительный и глубокий смысл, нежели поначалу.
Эта сцена обретает большее значение, если взглянуть на нее через понятия
Как бы то ни было, я должен сделать на этот сюжет большую акварель. Кроме того, я пишу и другую акварель – церковная скамья, которую я видел в небольшой церквушке в Геесте, куда ходят обитатели работного дома (здесь их называют очень выразительно: сироты-мужчины и сироты-женщины).
Каждый раз, когда я занят рисованием, я думаю о том, что нет ничего более приятного, чем рисовать.
Это часть церковных скамей – с головами людей на заднем плане.
Очевидно, что группа, черно-белый набросок с которой я посылаю тебе, являет собой великолепный пример колоризма: синие костюмы и коричневые жакеты, белые, черные, желтоватые брюки рабочих, полинявшие шали, выцветшие от времени пальто, белые чепчики и черные цилиндры, грязная уличная брусчатка и ботинки, контрастирующие с бледными или же обветренными лицами. Все это необходимо написать маслом или акварелью. И как бы то ни было, я буду работать над этим.
У нас стоит настоящая осенняя погода, дождливая и холодная, проникнутая настроением и особенно располагающая к написанию фигур, тон которых выделяется на фоне мокрых улиц и дорог, в которых отражается небо.
Пользуясь случаем, я начал работу над большой акварелью, изображающей людей, столпившихся перед конторой по продаже лотерейных билетов, а вскоре примусь еще за одну – с пустынным пляжем.
Я полностью согласен с твоим утверждением, что временами мы словно бы перестаем слышать природу, а природа словно бы перестает разговаривать с нами.
Из окна моей мастерской сейчас открывается великолепный вид. Городские башни, крыши и дымовые трубы выступают из темноты, словно мрачные очертания на фоне светлого горизонта. Но горизонт, однако, всего лишь широкая полоса, над которой нависает огромная туча, более плотная внизу; сверху она разодрана осенним ветром на крупные куски. Однако благодаря полоске света то тут, то там поблескивают мокрые крыши домов (этот блеск на рисунке можно обозначить легкими мазками телесного цвета). И хотя вся масса выдержана в одном тоне, можно отличить красную черепицу от шифера.
Среди всей этой сырости на переднем плане бежит, словно сверкающая лента, Схенквег. Листва тополей желтая, края канав и луга глубокого зеленого цвета, фигуры – черные.
