Последнее письмо Винсента к брату кажется не таким меланхоличным, как предыдущие, и даже содержит обычную просьбу выслать денежный перевод. Но 27 июля, во время работы на открытом воздухе, в пшеничном поле, Винсент выстрелил себе в грудь из револьвера. Тео, узнав о случившемся, незамедлительно приехал в Овер, но через два дня старший брат умер у него на руках. Винсенту было 37 лет. 30 июля 1890 года ео впал в глубокую депрессию, появились признаки серьёзного душевного расстройства. В сентябре того же года Тео пытался уговорить галерею Дюран-Рюэль сделать мемориальную ретроспективу работ Винсента, но безуспешно. В Париже, при помощи Эмиля Бернарда, Тео сделал в своей бывшей квартире (сам он переехал в соседнюю) посмертную выставку.
В октябре, по просьбе Анри Бонгера, Тео согласился лечь в сумасшедший дом Этуаля, где ему поставили диагноз «острая маниакальная возбудимость с манией величия и прогрессирующий общий паралич». По запросу жены, в ноябре 1890 он был переведен в «Медицинский институт душевнобольных» в Утрехте. Здесь он умер через два месяца в возрасте 33 лет от осложнений последней стадии сифилиса.
Двадцать пять лет спустя останки Тео ван Гога были перевезены во Францию, и 8 апреля 1914 года оба брата были перезахоронены рядом друг с другом на кладбище Овер-сюр-Уаз.
Скоро, когда пройдут холода, у меня появится возможность работать на открытом воздухе, и тогда я попытаюсь закончить работу, которую начал здесь.
Чтобы ты понял, что такое Прованс, мне необходимо написать еще сколько-то полотен с кипарисами и горами.
«Овраг» и другие картины с горами и дорогой на переднем плане – вот характерные виды этой местности.
И особенно «Овраг», который пока еще не просох. А также вид сада с сосновыми деревьями. Я провел много времени, изучая характер сосен, кипарисов и прочего; в здешнем прозрачном воздухе – линии, которые не меняются и попадаются на каждом шагу.
Чем больше я об этом думаю, тем более чувствую, что имею право копировать те работы Милле, на которые у него не было времени, чтобы закончить их в масле. И опять же работа, будь то по его рисункам или же гравюрам на дереве, – это не простое копирование в чистом виде. Это больше похоже на перевод его черно-белых впечатлений на другой язык – язык цвета. Я только закончил три новые работы «Часы дня» с гравюр на дереве Лавьеля. Это потребовало много времени и упорного труда. И, как ты знаешь, этим летом я уже сделал «Полевые работы». Я не отправил тебе эти копии – хотя однажды ты увидишь их, – потому что это были предварительные работы, и в то же время они оказались очень полезны для работы над «Часами дня». Быть может, когда-нибудь я сделаю с них литографии.
Этим трем полотнам [копии «Часов дня»] потребуется месяц, для того чтобы они высохли, но однажды увидев их, ты убедишься, что они были сделаны с чувством глубокого и искреннего почитания Милле. Даже если их раскритикуют и заклеймят как копии, факт останется фактом – я имел право на то, чтобы сделать произведения Милле доступными для огромного количества людей.
На этой неделе собираюсь начать писать поле, покрытое снегом, и «Первые шаги» Милле в том же формате, что и другие копии. Таким образом, у меня получится серия из шести полотен, и я смогу убедить тебя, что мне пришлось изрядно поработать головой, работая над цветом в трех последних «Часах дня».
Все эти дни я думал о том, что нужно написать тебе, но долго не мог приняться за письмо, потому что с утра до ночи был занят работой, и так прошло время. Представляю, что ты, точно так же как и я, сейчас много думаешь об Ио и Тео. Меня обрадовало известие, что все разрешилось благополучно; очень хорошо, что Вил пока что осталась у них. Было бы лучше, если бы Тео назвал малыша не моим именем, а в честь папы, к которому я так часто в мыслях обращаюсь в эти дни; но поскольку Тео решил так, я сразу же принялся писать картину, которую, надеюсь, Ио и Тео повесят в своей спальне: это огромная ветка цветущего миндаля на фоне ясного голубого неба.
Работа моя идет хорошо: ты увидишь, что мое новое полотно с ветками в цвету – возможно, лучшее и наиболее тщательно проработанное полотно из всех, что я сделал ранее – написано спокойно, уверенно нанесенными мазками. Затем на следующий день я был полностью уничтожен. Трудно понять такое, но хватит, это все как есть.
Я чувствовал себя больным, когда писал «Цветущие ветки миндаля». Если бы я был в состоянии продолжать работу, я бы сделал и другие деревья в цвету. Но сейчас они почти все уже отцвели, мне действительно не везет.
В последние несколько дней я работал над зеленым полем с одуванчиками, залитым ярким солнцем. И пока я тяжело болел, я продолжал писать – воспоминания о Брабанте, домики с покрытыми дерном крышами, буковые изгороди осенним вечером на фоне грозового неба, заходящее солнце с красновато-коричневыми облаками. Поле турнепса с женщинами, собирающими листья на снегу.
