Твой муж
Антончик, милый мой, ты выздоровел? Отчего ты мне не пишешь больше о своей болезни, какая температура, долго ли ты лежал. Ты, верно, отощал ужасно. Ничего не ешь. Как сделать, чтоб ты массу ел? Мне так мучительно думать, что я не могу быть около тебя, чтоб ухаживать, менять компресс, кормить тебя, облегчать тебе. Воображаю, как ты страдал! Даю тебе слово, что это последний год так, дорогой мой! Я сделаю все, чтоб сделать твою жизнь приятною, теплою, не одинокою, и ты увидишь, тебе будет хорошо со мной, и ты будешь писать, работать.
Ты меня в душе, вероятно, упрекаешь в недостатке любви к тебе? Правда? Упрекаешь за то, что я не бросаю театра — за то, что я не жена тебе! Воображаю, что думает обо мне твоя мать! И она права, права! Антон, родной мой, прости меня, легкомысленную дуру, не думай обо мне очень уж скверно. Ты раскаиваешься, наверное, что женился на мне, скажи мне, не бойся сказать мне откровенно. Я себе кажусь ужасно жестокой. Скажи мне, что мне делать?! Неужели это может случиться, что до весны мы не увидимся?!! Я буду упрашивать дирекцию отпустить меня хотя на 2 дня к тебе, чтоб так составили репертуар. Как все мучительно, ужасно! Я ни о чем другом писать не могу, ничего в голову не лезет. И утешения не нахожу в себе никакого.
Дома — пустые комнаты, не уютно, из театра не хочется идти домой вечером. Ни любви, ни ласки вокруг меня, а так жить я не могу.
Сыграли третий раз «В мечтах». Играли спокойнее, ровнее. Принимали так себе — хорошо. Вообще — недовольны пьесой. «Курьер» и «Новости» ты получаешь — прочтешь, и «Русские ведомости» тоже. Остальные, если хочешь, пришлю, хотя вряд ли интересно.
А ты надумывай комедию, да хорошую, чтоб черт коромыслом ходил. Я в труппе сказала, и все подхватили, галдят и жаждут.
Ну, будь здоров, милый мой муж, ешь побольше, умоляю тебя. Не думай, что я забыла тебя. Я уже не представляю себе, что будет со мной в минуту нашей встречи. Я тебя сожгу всего. Пока целую мысленно, нежно и трогательно, а что будет дальше — не знаю.
Твоя
Поздравляю тебя и всех с праздниками. Я и забыла о них, совсем забыла.
Сегодня от дуси милой нет письма. Должно быть, на почте застряло. На письмах, которые приходят на мое имя, нужно только зачеркнуть московский адрес и написать — Ялта, потом опустить в почтовый ящик; марок не надо. Это я по поводу письма из банка, которое ты прислала мне вчера.
Будут ли в этом сезоне ставить пьесу Горького? Немирович имел успех, я очень рад, это привяжет его к театру еще сильнее. Провал его пьесы, мне кажется, был бы провалом театра.
Ты беседовала с Северовым из «Нового времени»? Не Снессарев ли? [237] Если с ним, то знакомство неважное, дуся моя.
Получил письмо от Чалеевой из Deutschland’a (Hohenhonnef am Rhein); она сильно прибавилась в весе и выздоравливает; санаторией очень довольна.
Получил телеграмму из Самары: «Ольгу Елеонардовну, Антона Павловича поздравляю праздником. Кабаева». Это сестра милосердия, кажется? Получил телеграмму из Ниццы от Васильевой. Чего я не переношу — это поздравительных телеграмм. Ведь посылать такие телеграммы значит задерживать деловые. А твоя телеграмма все-таки пришла кстати, я очень скучал вчера, был дождь, время тянулось длинно, немножко нездоровилось, скучал по жене… Ведь ты знаешь, дуся, я женат.
Когда, когда мы увидимся?
Будь здорова, счастлива, весела, не изменяй своему мужу, если можно. Я тебе не изменяю, да это и невозможно, моя радость. Бог с тобой, спи спокойно. Целую тебя и обнимаю.
Твой
Глупая ты, дуся. Ни разу за все время, пока я женат, я не упрекнул тебя за театр, а, напротив, радовался, что ты у дела, что у тебя есть цель жизни, что ты не болтаешься зря, как твой муж. Не пишу тебе о своей болезни, потому что уже здоров. Температура нормальная, ем я по 5 яиц в день, пью молоко, не говоря уж об обеде, который, пока Маша здесь, стал вкусным. Работай, дуся, и не хлопочи, а главное — не хандри.
Не выписывай «Мир искусства», сей журнал у меня будет. У нас в Ялте тепло, все распускается, и если такая погода продолжится еще неделю, то все зацветет.
Маша сердится, что ты ей ничего не пишешь.
Посылаю тебе фотографию, изображающую двух буров [238].
Скоро в Москве будет Альтшуллер, доктор, которому я советую пообедать у тебя. Приедет он в Москву на съезд [239] в среду. Предупреди Машу (кухарку свою), чтобы она в твое отсутствие сказала ему, когда ты будешь дома.
Будете ставить «Мещан»? Когда? В этом сезоне или в будущем?
Ну, замухрышка, прощай, будь здорова! Не смей хандрить и петь Лазаря. Смейся. Я тебя обнимаю и, к сожалению, больше ничего.
Вчера не было от тебя письма. Какая ты стала лентяйка! Ах, собака, собака!
