Нам крайне нужно было по приезде в Ширвинту хоть несколько увеличить свой обоз. Расстояния огромные, езда большая, с прежним числом арб не управишься. Но где и как их найти. Все берегут и арбы, и лошадей для себя на случай необходимости бежать, и никто добром продавать не хочет. А тут у ксендза великолепная арба на железных осях мозолит глаза нашему С. С. Перфильеву, которому поручено было купить арбу. Прошел слух, что едет какой-то генерал реквизировать лошадей и повозки, ксендз подумал-подумал и решил лучше вольной ценой продать, и купил С. С. Перфильев арбу. Не успели мы её водворить в свой обоз, видим, у ксендза опять на том же месте да точно такая же арба! Не вытерпел С. С. Перфильев, послал ксендзу деньги за вторую арбу, забрал её к себе в обоз и ждет, что ксендз скажет. Глядим, утром на прежнем месте у ксендза опять арба стоит, да с вида совсем как две первые. <…>[53]
…и только после настойчивых моих требований освободить хату, да и тогда не всю, а частью. Затем лазарет ушел (утром 11-го), на его место пришла летучка. После бессонной, утомительной ночи, грязные и мокрые, мы – я, дождавшийся здесь прихода летучки, и весь персонал пришедшей летучки, закусываем наспех в этой самой избе. Приходит ксендз. «Здравствуйте», – говорю я. «Вот в этом доме жили бедные люди, им сломали стекло в этом окне, церковь взыщет с них, а они не виноваты, да средств не имеют. Ваш отряд такой большой и великодушный, конечно, не захочет этого и уплатит за это стекло церкви». «Помилуйте, – говорю я, – неужели церковь так жестоко поступит с бедными людьми. Вы должны их пожалеть, тем более что повинность воинского постоя, от которого пострадало стекло, – повинности церкви домовладелицы, а отнюдь не квартирантов, рабочих ваших!» «Что же, завтра германцы придут, вы и с них тоже за разбитое стекло взыскивать будете», – негодует Босс. Ксендз не настаивает – но вот на его лугу так долго бесплатно паслись наши коровы! «Мы за всё платили, но ведь на луг-то ваш вы нас сами приглашали!» – удивляюсь я. Ксендз уходит.
На следующий день собираюсь уехать в Мейшеголи к лазарету. Приходит ксендз. «Можно с вами одну минутку поговорить?» «Конечно». Мы отходим в сторону. «Я к вам как к интеллигентному человеку. Я обязан оставаться в Ширвинте и не имею права уйти, но здесь ужасы творятся. Казаки ищут по всем домам водку. Разбивают оставленные жителями дома. Того и гляди, и с моим домом что-либо сделают. Не можете ли дать мне на квартиру одного вашего санитара. Казаки будут думать, что у меня тоже раненые, и не тронут моего дома». «Простите, у нас лишних санитаров нет». «Вы уезжаете совсем?» «Нет, я, вероятно, на ночь вернусь». «Ах, сделайте мне честь переночевать у меня, у меня всегда всё начальство ночует, когда бывает проездом в Ширвинте. Да вам здесь и неудобно будет». «Помилуйте, мы ведь здесь месяц так живем! Спасибо за приглашение, но мне неудобно будет устраиваться отдельно от отряда!»
Но если уж платить «злом» за «добро», нельзя умолчать и о генерале Бонди. Мы у него тоже пользовались «гостеприимством». В его доме в имении «Крестьянишках» около Вилейки по Вилькомирскому шляху между Ширвинтой и Вилькомиром помещался наш лазарет. И о нем тоже я не могу выдумать, что бы сказать хорошего.
Отставной русской службы генерал, бывший адъютант Гурко,[54] он в свое время, конечно, считался представителем желанным русского элемента в крае. Как досталось ему это имение чистыми или нечистыми путями, и почему это очевидно старое польское поместье с католической часовней в саду, с фамильным старым кладбищем вышло из польских рук, была ли тут какая-нибудь трагедия, играло ли тут роль восстание – не знаю.
Зная военные порядки, генерал Бонди и не пытается уклониться от квартирной (постойной) повинности. Да это было бы уж чересчур при его огромном двухэтажном каменном доме и при том, что дом совсем почти пустой и он живет в нем один со старой няней. Напротив, генерал правильно учитывает, что помещение в доме лазарета застрахует его от менее удобного постоя казаков, обозов, пехоты. Но генерал не хочет поступиться никакими своими удобствами, самыми хотя бы маленькими, и он хочет извлечь возможно большие выгоды из пребывания в усадьбе его лазарета. Вот он предоставил нам пустую залу и несколько маленьких смежных с ней комнатушек, и уже больше не просите! Видит, что не помещаемся, что приходится для сестер рядом с большим его и при том всё же пустым домом устраивать палатки, но его этим не проймешь. Сидит как собака на сене.
