Мне хотелось сделать ей приятное, чтобы перестать думать о курении. Я задела рукой парапет, и сигарета, только что такая чистая, переломилась пополам, раскрошилась. Я бросила ее в реку и полезла за новой. Алиса обняла меня, и несколько секунд я грелась, пытаясь вжаться в ее плечо. Вот только рука в кармане неудобно выгнулась, и мне пришлось отступить.
– Ты часто так рано встаешь? – спросила я, надеясь, что Алиса бросится что-то рассказывать и тогда я смогу молча покурить.
Она отступила, наклонилась, задумчиво улыбнулась – и наконец сказала:
– Иногда.
– Понятно, – я зажгла новую сигарету и вздрогнула – солнце зашло за тучу, на мосту стало холодно. Зачем я сюда пришла?
– Спасибо, – сказала Алиса.
Она тоже оперлась о парапет, провела рукой по волосам и прищурилась, будто пытаясь вглядеться в крыши домов на той стороне реки. Только тут я заметила, что у нее нет с собой рюкзака.
– Ты не пойдешь в школу? – спросила я.
– Нет. Мне, вообще-то, разрешили месяц не ходить, – Алиса смотрела куда-то вдаль, и я вдруг поняла, что это не надменность или мечтательность, – у нее на самом деле не хватало сил собраться и посмотреть на меня.
Так бывает, если долго не спать: три-четыре секунды – и любой предмет выпадает из поля зрения, вытекает из головы.
Я чуть наклонила голову и заметила у Алисы на щеке блестящую полоску: кажется, она плакала – беззвучно, неподвижно. Я придвинулась поближе, так что мое плечо уткнулось в ее фиолетовый свитер, и тут же солнце вышло из-за облаков.
– Хочешь? – Я протянула ей сигарету, потому что больше у меня ничего не было.
Алисины пальцы оплели мою ладонь и сжали ее, всего на мгновение. Я поймала себя на мысли о том, что ей просто нравится ко мне прикасаться. Потом Алиса забрала у меня сигарету и, чуть разведя губы, затянулась. Дым сорвало в сторону Октября.
– Спасибо, – ее голос не дрожал, но я будто почувствовала в нем невыносимую грусть и прижалась к Алисе, попыталась ее согреть: вот что у меня было, кроме сигарет, – немного тепла, да и то напоминало скорее воздух возле тлеющей сигареты.
У меня не было ничего кроме сигарет. Без них я вообще не личность. Я попыталась развить эту мысль, потому что, с тех пор как я решила бросить курить, мне все время казалось, что без сигарет я просто исчезну. Девочка с сигаретой вызывает хотя бы чувство отвращения. Девочка без сигареты может вызвать разве что сердечный приступ у учителя математики.
– Какую музыку ты любишь? – спросила вдруг Алиса, и я увидела у нее в руках телефон – широкий LG.
– Я плохо разбираюсь, – честно призналась я.
Это правда, хотя нельзя сказать, что я редко слушала музыку. Просто все «мои» песни на самом деле были не мои, а Танины. Я даже не была подписана ни на один музыкальный паблик ВКонтакте; иногда только заглядывала в «Музыкальный блог Сырника и Павлова», потому что хотелось ощущать себя хоть чуть более продвинутой. Вот только я не очень понимала, что значит «разбираться в музыке», потому что музыка мне нравилась любая. В зависимости от настроения я могла слушать и AC/DC, и Pentatonix, и Алека Бенджамина, и Гражданскую Оборону. От последней у меня всегда становится гадко на душе, потому что я чувствовала, что ничего яркого я в своей жизни не делаю, борьбой не занимаюсь, режим не осуждаю. То есть, конечно, осуждаю в той степени, в которой его осуждают все мои одноклассники, но не больше.
Алиса вытащила из кармана наушники-капельки, и уже через секунду у меня в ухе заиграла песня – ритмичная гитара и чуть надтреснутый голос. Песня была английская, слова я улавливала плохо.
– Eagle Seagull, – сказала Алиса.
Она качала головой в такт музыке и смотрела на меня. Я отвернулась, чтобы не видеть ее глаза, которые в эту секунду показались мне невыносимо несчастными.
– Эта песня, – сказала Алиса, – о том, как человек пытается объяснить своей девушке, как он ее любит и ненавидит. Она нашла себе нового партнера, и теперь у них очень сложные отношения.
Я никогда не слышала от Алисы такого длинного и пространного предложения.
– А почему он все еще ее любит? – спросила я, чтобы поддержать разговор.
– А почему нет? – спросила Алиса. – Любить того, кого ненавидишь, очень просто, наверное. Потому что и то и другое – иррациональное чувство. Если ты способен на одно, то будешь способен и на другое.
– О чем ты сейчас думаешь? – спросила я.
Алисина разговорчивость меня сильно напугала. Я положила ей руку на плечо, боясь, что она попытается спрыгнуть с моста. В телесериалах люди именно так начинали говорить, перед тем как разрядить в голову револьвер или наглотаться таблеток.
Алиса рассмеялась:
– Я думаю о том, что такое любовь.
– Понятно, – сказала я, потому что добавить мне было нечего.
